Рассказы для вас

Кабинет отца пахнет бумагой, пылью и тишиной. Анна и Игорь молча разбирают полки после похорон. Всё, что осталось, — папки, книги, глобус. В ящике старого стола, под стопкой журналов, Игорь находит потёртый диктофон. Батарейки, к удивлению, ещё живы. Он нажимает «воспроизведение». Сначала шёпот, затем голос отца, смущённый и нежный: «Лен, слушай, только что услышал…» И он рассказывает старый, не слишком смешной анекдот про медведя и пчелу. И вдруг — смех! Мамин смех. Звонкий, безудержный, заразительный...

Дверной звонок прозвенел, когда они молча ужинали в разных концах кухни. Марина бросила взгляд на Артёма — тот уже бледнел, глядя на экран домофона. На пороге, с чемоданом и фирменным пирогом, стояла его мать, Галина Петровна. Они не успели даже переглянуться. Полгода тихого развода, раздельных комнат и вежливого молчания растворились в одном мгновении. «Мама! Как неожиданно!» — выдавил Артём, а Марина уже вешала пальто, с улыбкой спрашивая о дороге. Два дня стали спектаклем. Они спали в одной постели, разделённые одеялом, как пропастью...

Максим стоял на пороге спальни, сжимая в потной ладони заветную красную «Феррари». Из комнаты доносилось тихое мурлыканье мамы, певшей колыбельную Катюшке. Эта «Катюшка» заняла его место на маминых коленях, в её смехе, во всём доме. На кухне папа нарезал салат. «Поздравляй!» — кивнул он на букет. Максим вошёл. Мама обернулась, уставшая, но улыбчивая. — С праздником! — прошептал он, протягивая машинку. Тот самый гоночный болид, который папа привёз из командировки. Его главное сокровище. Мама взяла её, растерянно глядя то на игрушку, то на его напряжённое лицо...

Она стояла у дверей аудитории, и ей хотелось развернуться и убежать. Сквозь стекло доносился приглушённый грохот музыки и взрывы молодого смеха. Татьяна сжала ремешок нового рюкзака — сын подарил, сказал: «Чтоб как у всех». Внутри всё сжалось в комок. Ей было пятьдесят лет, и она, казалось, сошла с ума. Идти «сюда», когда все её сверстницы думали о пенсии и дачах. Поздно. Это слово звенело в такт музыке. Поздно учиться, поздно начинать, поздно что-то менять. Решение созрело в поликлинике, у кабинета №7...

Подпись далась ей труднее, чем роды. Ирина Владимировна дрожащей рукой выводила буквы в графе «сотрудник» под строками, где крупно и уверенно стояла подпись её собственной дочери, Ксении. «Согласен на обработку персональных данных». Каждое слово отдавалось унизительным звоном в ушах. Она продавала не просто свои навыки. Она, кажется, продавала своё материнское достоинство. Ситуация, в которой дочь вдруг оказалась по другую сторону стола, казалась ей противоестественной. Всего два месяца назад мир был устойчив и понятен...

Год без него начался с тишины. Не с той, что обволакивает и утешает, а с колючей, звонкой, тишиной пустой квартиры, где даже часы на кухне били как-то виновато. Елена Сергеевна прожила эти двенадцать месяцев как во сне — автоматически, сохраняя всё, как было, будто Сергей вот-вот вернется. Она разговаривала с его фотографией за завтраком, спрашивала, какие сережки надеть — смешно, правда? А потом просто сидела и слушала, как тикают те самые часы. Вдовство стало её новой, неудобной одеждой, которую нельзя было снять...

Первый день без работы начался с тишины. Не с той благословенной, выходной тишины, которую можно сладко потянуть, как одеяло, а с густой, давящей тишины пустоты. Светлана стояла на кухне, и звук кипящего чайника казался ей оглушительным. Сорок пять лет. Двадцать из них — она бухгалтер в одной и той же районной поликлинике, за одним и тем же столом, где гул системного блока заменял биение сердца. А теперь — тишина. И папка с выходным пособием на столе, кричащая о том, что она больше не нужна. Не «Светлана Николаевна», а просто единица штатного расписания, которую оптимизировали...

Анна Семёновна собиралась погостить у дочки две недели — помочь с холодцом и передать банку мёда «от тёти Кати». Но застряла почти на три месяца. То ли из-за неожиданного карантина, то ли потому, что врачи нашли у неё шумы в сердце и велели понаблюдаться в Москве. «Ничего, — сказала она, устраивая свои нехитрые пожитки в комнате внука Семёна. — Поживём. Мне бы вот только в аптеку, да за семенами». Её дочь Марина, услышав про семена, вздохнула. Её уютная квартира со свежим ремонтом встретилась с другим миром — пахнущим сушёной мятой, лавандой и нафталином...

Представьте, что единственный проводник в огромном, невидимом для вас мире внезапно исчез. Остаются только запахи, звуки и память. Так начался путь домой для Верного. Не для человека — для собаки. Лабрадор цвета осеннего песка, чьей работой, смыслом и всей жизнью был слепой хозяин Артем. Они понимали друг друга без слов: легкий нажим поводка, едва слышное покашливание, ритм шагов. Их мир был выстроен идеально, как отлаженный маршрут. Пока однажды этот мир не рассыпался в клочья на обочине подмосковной дороги...

Все началось с кофе и обычной бессонницы хирурга. Тонкие, но сильные пальцы Ольги Мироновой, привыкшие проводить ювелирные операции на детских сердечках, впервые за много лет двинулись неуверенно, потянувшись к клавиатуре ноутбука. За окном спала Москва, а в комнате тихо посапывала ее двенадцатилетняя дочь Аня. Совершенная, родная — вся в нее, как все всегда говорили. Хотя какая уж родная… усыновленная. Но Ольга ненавидела это слово. Оно было как шрам — факт, но не суть. Новая система «Родник» светилась на экране...

Тишина в квартире к девяти вечера становилась густой, как кисель. В ней было слышно всё: бульканье воды в трубах у соседей, скрип старого шкафа в прихожей, даже лёгкий шелест страниц из комнаты Алисы. Она сидела, уткнувшись в учебник, но мысли витали где-то далеко — в предстоящих планах на субботу. На кухне горел свет. Как и всегда в это время. Алиса, потягиваясь, вышла из своей комнаты. Мать, Елена Петровна, сидела за столом с чашкой чая. Он, судя по отсутствию пара, давно остыл. Перед ней лежал раскрытый планшет с какими-то чертежами, но взгляд её был рассеянным, уставшим...

Артём стоял на крыльце и курил, глядя, как Софи снимает на телефон заиндевевшую рябину. Каждый щелчок затвора отдавался в нём лёгким уколом. Ему казалось, что она коллекционирует экзотику: вот «аутентичный сибирский сугроб», вот «колоритный деревянный фасад». Он втянул морозный воздух, пахнущий дымом и снежной чистотой, и почувствовал привычный разлад: здесь было его детство, а теперь он лишь гость, который боится, что гостье из другого мира что-то не понравится. — Артюш, да заходите уже, тепло выпускаете! — донёсся из сеней голос бабы Нины...