Рыжий ирландец

Письмо сестре я оставила на кухонном столе, прямо на свидетельстве о разводе. В списке было всё: машина, коллекция пластинок и даже та самая супница, из-за которой свекровь называла меня «криворукой». В тридцать восемь лет я чувствовала себя как старое пальто, которое выбросили на помойку за ненадобностью. Друзья в Бостоне крутили пальцем у виска. Для них Иркутск был краем земли, где люди завтракают ледяной крошкой, а вместо собак держат медведей. Но мне было плевать. Оскорбление Виктора жгло изнутри сильнее любого сибирского мороза...

Я стояла посреди двора, увязнув дорогим замшевым ботинком в размокшей глине, и чувствовала, как внутри закипает брезгливость. Вокруг пахло мокрой псиной, дымом и чем-то кислым. Это была не пасторальная картинка из буклета для туристов, а тяжелая, грязная реальность. — Ну, здравствуй, Лена. Выросла, — дядя Федор вытер ладонь о штанину, прежде чем протянуть мне руку. Ладонь была шершавой, как наждак. Я брезгливо коснулась его пальцев. — Здравствуйте. Чемодан аккуратнее, там техника. Я приехала на Алтай не от большой любви...

У моей Хельги даже чувства были разложены по полочкам, как белье в шкафу. Слева — работа, справа — пилатес, на верхней полке — наши отношения. Она никогда не повышала голос, не опаздывала ни на секунду и считала, что спонтанность — это просто признак плохого планирования. Когда я предложил ей встретить Рождество не в Альпах, а у моих родителей под Тверью, она посмотрела на меня как на сломанный тостер. — Игорь, это нерационально. Там холодно, нет сервиса и... медведи? — Медведей нет. Зато есть настоящая жизнь...

Телефон выскальзывал из мокрых рук. Элизабет смотрела на экран — три цифры, которые нужно набрать. Но пальцы не слушались. Отец лежал на брусчатке Петропавловской крепости, прижимая ладонь к груди. Лицо серое. Губы синеют. Вокруг — десяток туристов. — Кто-нибудь, позовите помощь! — Вызывайте скорую, быстро! А Элизабет качала головой: — Подождите... пожалуйста, подождите... Медсестра с восьмилетним стажем. Видела сотни экстренных случаев. И сейчас отказывалась вызвать скорую собственному отцу. Джеймс Харрисон прижимался носом к окну скоростного поезда, как мальчишка...

Преподаватель Амстердамского университета Ханс ван Дейк 40 лет водил студентов на стажировки по элитным столицам мира. В этом году Минобразования Нидерландов впервые одобрило программу обмена с Москвой. — Это провал, — сказал Ханс коллегам. — Дети увидят разруху. Но приказ есть приказ. Через три часа он писал в министерство: «Прошу пересмотреть все наши программы. Мы отстали. Сильно отстали». Что сломало картину мира голландской элиты за 180 минут в обычном аэропорту? 45 студентов экономфака собрались в Схипхоле...

Мой чемодан стоял у двери уже три дня. Я перегладила все платья. Даже маникюр сделала специально «под цвет волны», хотя прекрасно понимала — в октябре в Сочи купаются только моржи. Но я хотела быть красивой. Мы планировали этот маршрут два месяца. Трасса М-4, платные участки, ночевка в Ростове, а потом — море. А потом Игорь открыл рот и сэкономил мне пятьдесят тысяч рублей и вагон нервных клеток. Мне сорок пять. Я работаю главбухом. У меня ипотека, кот Барсик и стойкая аллергия на идиотов. Я не ищу спонсора, сама плачу за свои хотелки...

Я сбежала. Не переехала, не сменила прописку, а именно сбежала. Как бегут из отношений, где тебя унижают и не ценят — я сбежала, бросая вещи, не оглядываясь, лишь бы больше никогда не видеть серые кольца МКАДа. Я отдала Москве восемь лет. Восемь лет, которые должны были стать лучшими. У меня была должность в крупной компании, та самая «московская зарплата», о которой с придыханием шепчутся в регионах, и статус, которому завидовали одноклассники. Но полгода назад я вызвала грузовое такси и вычеркнула столицу из своей жизни...

Бабушка в последний свой день схватила меня за руку: "Найди его. Скажи — я помню". Я не поняла, о ком речь. Через неделю разбирала её вещи в Штутгарте и нашла на чердаке жестяную коробку. Внутри стопка писем на русском и одна фотография: девушка, похожая на меня, и парень лет двадцати. Сзади выцветшими буквами: "Береги сердце — оно у нас одно". Мне 28, зовут Марта, я из Германии. Пять лет назад я поступила в университет в России. Родители три дня не разговаривали со мной. Друзья крутили пальцем у виска: "Ты там замёрзнешь...

Служебный седан издал последний хрип и замер посреди разбитого шоссе. Такахиро Ямада, главный инспектор контроля качества из Токио, уже тянулся к телефону — вызвать эвакуатор, службы, консула. Его российский коллега Дмитрий только усмехнулся: «Тут недалеко Петрович. Щас дотянем». Токиец не знал, что следующие четыре часа перевернут всё, во что он верил тридцать восемь лет. Гаражный массив «Жигулёвский-3» выглядел как съёмочная площадка фильма о конце света. Проржавевшие ворота, горы покрышек, остовы сгоревших машин в крапиве...

Полтора года назад я стояла на этом перроне и ненавидела свою жизнь. Мороз, серость, безнадега. Мы с мужем садились в поезд до Краснодара и я думала - наконец-то вырвались. Сейчас снова стою здесь. Минус тридцать. И впервые за два года мне нормально. Февраль. Выхожу из такси в футболке. Плюс пятнадцать. Фоткаюсь и скидываю подругам в Омск - смотрите, где я. Они присылают фотки сугробов. Я смеюсь. Неделю гуляю по городу. Покупаю черешню в феврале. Сижу в кафе на улице. Думаю - как я раньше жила в этом аду сибирском...

За мной следили 800 километров. Я думала — меня хотят ограбить. Открыли прицеп — я поняла, что это было самое жёсткое собеседование в жизни. Мне 46. За баранкой 23 года. Вольва — это мой дом, работа, вся жизнь. Мужики сначала косятся, потом молчат. Кто-то уважает, кто-то шепчется по рации. Плевать. Заказ взяла обычный. Башкирия, прецизионные детали для лаборатории. Двойная пломба, вскрытие на месте, температура минус два — строго. Накладная толстая, печати официальные. Вопросов не задаю — не моё дело...

«Как обычный инженер может владеть футбольным полем?!» — Томас Майер из Берлина 15 лет выплачивает ипотеку за 45 квадратов. А тут смотрит: питерский инженер метро владеет восемью сотками, ест продукты, которые в Германии по три евро за штуку, и у него своя баня. Томас полез за калькулятором, посчитал — и сел на землю. По немецким ценам это состояние на полтора миллиона евро. Томас — топовый архитектор в крупном берлинском бюро. Проектирует микроквартиры для молодых специалистов. 28 квадратов, кровать-шкаф, стол-тумба, стены раздвигаются...