Зимовье
День третий. Или четвёртый. Петя уже сбился. Сутки слились в одно белое, воющее, бесконечное сейчас. То, что началось, как обычная непогода, перешло в нечто ненасытное и всепоглощающее. Оно стёрло тайгу, небо, солнце...
Егор Толубаев | Короткие рассказы о пустяках и вечном
56
подписчиков
Все совпадения случайны, а персонажи вымышлены. Или нет.…
Дозор
Тёплой августовской ночью, когда роса уже серебрила паутину на заборе, а в небе проступало бледное свечение Млечного Пути, дядя Саша сидел у сторожки на краю колхозного поля.
Ему было за семьдесят, но в его осанке всё ещё угадывалась морская выправка — прямая, как мачта, спина, разворот широких плеч...
Последняя остановка «Прогресс»
Если у времени есть вкус, то у моих четырнадцати лет он был такой: горький дым «Примы», что я тайком попробовал с пацанами на гаражах, и приторная сладость конфет «Лайма», которые однажды принесла с работы мать, бережно завернув их в салфетку. Наш городок лежал в низине меж двух холмов, как застрявшая в горле кость. Он не жил — доживал. Середина девяностых, казалось, застыла здесь намертво, врезавшись в землю ржавыми скобами. Весь городской пейзаж состоял из трещин. Трещины в асфальте, куда проваливались колёса редких рейсовых автобусов и машин...
Справный мужик
Василий считался в деревне Озерки справным мужиком. Слово такое было — справный. Оно значило куда больше, чем просто «зажиточный» или «работящий». Оно значило — дом с резными наличниками, покрашенный в голубую краску, который не стыдно и на выставку послать. Оно значило — два трактора в сарае: один старый, «Беларус», для грязной работы, а другой, новенький, мини-трактор импортный, — гордость Василия, которую он по воскресеньям выкатывал, чтобы просто полюбоваться. Оно значило — полный двор живности, где даже гуси ходили какие-то особенные, белые-белые, будто их каждый день мыли с мылом...
Там, где кончается радуга
Дождь хлестал по крышам, по огородам, сбивал белесую пыль с дороги, превращая ее в липкую, разбухшую глину. Он барабанил по подоконнику избы, где сидел Колька и мрачно смотрел на залитый мир. Лето было на исходе, и каждый дождик отнимал у него кусочек каникул, грозя превратить в слякоть и лужи последние вольные деньки. Но вот что-то стукнуло в небе, будто огромная дверь захлопнулась. Дождь разом прекратился. Из-за туч выползло солнце, робкое, промытое, и принялось с усердием парить землю. Пар поднялся от крыш, от земли, закурился сизой дымкой над лужами...
Стёпкина яблоня
Стёпкина яблоня Тот день, двадцать второе июня, запомнился Стёпке металлическим голосом из чёрной тарелки репродуктора, от которого у матери выскользнула из рук чашка и разбилась с тихим, зловещим звоном. И тишиной, которая наступила после этого. Отец медленно встал из-за стола, и лицо его стало строгим и каменным. Стёпке, в его семь лет, было не до конца понятно это слово – «война», но сердце сжалось в комок от общей тишины и бледности матери. Сборы были недолгими. Вещмешок, в который отец сложил...
Курьер
Курьер Серое утро входило в комнату щелью между шторами. Будильник не звонил — он вибрировал, предательски жужжа где-то под подушкой, словно испуганный шмель. Саня поймал его, заглушил и замер на секунду, слушая, как за стеной сопит сестрёнка, а на кухне осторожно звякала посуда – мать поднималась первой, как всегда. Так начинался практически каждый его день с того самого момента, как он закончил школу. Электричка пахла старым металлом, пылью и чужими жизнями. Саня занимал место у окна, всовывал наушники в уши и отключался...
Скамейка
Она стояла в тени старых клёнов, в самом сердце парка, но чуть в стороне от оживленных аллей. Не просто скамейка – скорее, свидетель. Её дерево было серым, изъеденным временем и непогодой. Краска облупилась, обнажив седую древесину с глубокими, как морщины, трещинами. Сиденье слегка прогнулось под тяжестью бесчисленных тел, а на правом конце зияла маленькая выщерблина – память о чьём-то особенно долгом ожидании или о падении тяжёлого предмета. Она не была ни удобной, ни красивой. Но у неё был талант – притягивать людей...
Самолёт
Самолёт Машину Митяя зажало в пробке километрах в пятнадцати от города. Солнце пекло немилосердно, раскаленный воздух дрожал над асфальтом. В салоне пахло бензином и старым кожзамом. Пыль на торпедо лежала ватным слоем. На заднем сиденье сидел пассажир. Человек в хорошем, но помятом дорогой костюме и с кейсом на коленях. Он нервно поглядывал то на часы, то в телефон, то вновь на часы. Пальцы его барабанили по кейсу: — Чёрт! Регистрация заканчивается через полтора часа. Успеем? Митяй, чувствуя вину за пробку, как будто он её лично устроил, обернулся...
Кусок хлеба
Артем щелкнул мышкой. На экране ноутбука вспыхнуло крупное, изрезанное морщинами, как вспаханное поле, лицо деда Игната. Камера стояла на табуретке, снимая чуть снизу, придавая дедовым чертам что-то монументальное. Красный огонек записи горел в углу кадра. «Ну вот, наконец-то добрался» – подумал Артем, откидываясь на спинку кресла. Он сам вручил деду камеру пару месяцев назад, перед отъездом: «Дед, — уговаривал он. — Запиши что-нибудь. На память. Расскажи про жизнь, про войну, про молодость. Правнукам будет что послушать»...
Мельник
На речке Угрюмой, где вода черная да густая, словно деготь, стояла старая мельница. Покосившаяся и поскрипывающая на ветру. Мужики окольные шептались: не муку мелет старый Савелий, мельник тот, а совесть людскую тяжелую. Тайком, по ночам, подъезжали к нему телеги, подходили пешие. Несли с собой незримые мешки, тугие от греха. Кто украл, кто солгал под присягой, кто душу согнул изменой. Савелий, костлявый старик, с лицом, вырубленным будто из корня, жил в мельничной избушке один. Глубоко сидевшие глаза, смотрели всегда куда-то внутрь или сквозь...
Когда-то мне было лет девять или десять, я был ребенком. Полноценным, без всяких скидок – с коленками в грязи, выученными или невыученными уроками, велосипедом «Десна» и отсутствием приставки. Компьютера тоже, кстати, не было. Но я по этому поводу особенно не страдал, потому что не знал, что это такое. Зато у меня был стадион с дворовым футболом, спички, карбид, хлеб с сахаром и настольная игра про космос, которая мне досталась по наследству от старшего брата. Игра была сложная (я явно не подходил под рекомендуемый возраст): выбираешь роль — штурман, командир, бортмеханик, биолог, радиоинженер, и отвечаешь на вопросы из карточек, которые соответствовали твоей роли. За правильные ответы корабль летит вперёд. За неправильные — болтается где-то в районе Альдебарана. С тех пор я знаю, что «протуберанец» — это не болезнь, и что белый карлик, хоть и карлик, но гораздо горячее красного гиганта. Я тогда впервые понял, кстати, что размер — не главное. Главное — плотность. Помню, что ещё тогда меня очень взволновала близкая гибель Солнца. Пять миллиардов лет — и всё, привет. А в детстве пять миллиардов лет — это не срок. Это как ждать следующего вторника. С тех пор, я часто думал про космос. Возможно, даже чаще, чем про Римскую империю. И тут на днях мне попалась лекция физика Алексея Семихатова, на которой он рассказывал про нейтронные звезды. Это просто что-то запредельное. Представьте, нейтронная звезда диаметром всего 10-15 километров весит 1.5-2 массы Солнца. Вот что у вас есть в 10 километрах в округе? Школа, «Пятёрочка», парк, вон та женщина с собачкой? Теперь представьте, что весь этот объём весит, как два Солнца. Всё. Один кубический миллиметр этой штуки весит 300 000 тонн. Это как если бы вам на палец наступили 6 Останкинских телебашен. А гравитация такая, что если вы споткнётесь и упадёте, то долетите до поверхности со скоростью 1500 км в секунду. Страшно подумать. Прошло уже много лет с тех пор, как я больше не играл в эту игру. Я даже забыл, как она называется. Наверное, как-то по-глупому. Всё хорошее так называется. За это время я научился пить вино и не лезть в драку. Научился прощать и не спрашивать, почему. Но стоит мне только подумать о космосе, как я, взрослый уже вроде человек, становлюсь тем самый девятилетним бортинженером из настольной игры, который боялся, что погаснет Солнце. И снова становится жутко. Потому что космос огромный, тёмный и ему всё равно. А я — маленький, глупый и тревожный.