Егор Толубаев | Короткие рассказы о пустяках и вечном

Колька Сибиряков работал механизатором в колхозе «Заря коммунизма» двадцать три года. С тех самых пор, как выпустился из училища. Тракторов на своём веку переменил — не счесть. Были и допотопные «С-80», которые глохли на каждом бугре, и видавшие виды «ДТ-54», вечно текущие маслом...

Первую вещь, которую я запомнил, был запах. Запах тёплого молока, сухого сена, ласковых рук, пахнущих землёй и квашеной капустой, и чего-то ещё, горького и пронзительного, что я потом много лет буду ловить в воздухе поздней осенью — запах увядания...

Дорога стелилась серой лентой меж мокрых, по-осеннему чёрных елей. Ольга вела машину молча, украдкой поглядывая на мать, прикорнувшую на пассажирском сиденье. Та спала беспокойно, её лицо, когда-то круглое и румяное, теперь напоминало сморщенное яблоко, забытое на ветру...

День третий. Или четвёртый. Петя уже сбился. Сутки слились в одно белое, воющее, бесконечное сейчас. То, что началось, как обычная непогода, перешло в нечто ненасытное и всепоглощающее. Оно стёрло тайгу, небо, солнце...

Тёплой августовской ночью, когда роса уже серебрила паутину на заборе, а в небе проступало бледное свечение Млечного Пути, дядя Саша сидел у сторожки на краю колхозного поля. Ему было за семьдесят, но в его осанке всё ещё угадывалась морская выправка — прямая, как мачта, спина, разворот широких плеч...

Если у времени есть вкус, то у моих четырнадцати лет он был такой: горький дым «Примы», что я тайком попробовал с пацанами на гаражах, и приторная сладость конфет «Лайма», которые однажды принесла с работы мать, бережно завернув их в салфетку. Наш городок лежал в низине меж двух холмов, как застрявшая в горле кость. Он не жил — доживал. Середина девяностых, казалось, застыла здесь намертво, врезавшись в землю ржавыми скобами. Весь городской пейзаж состоял из трещин. Трещины в асфальте, куда проваливались колёса редких рейсовых автобусов и машин...

Василий считался в деревне Озерки справным мужиком. Слово такое было — справный. Оно значило куда больше, чем просто «зажиточный» или «работящий». Оно значило — дом с резными наличниками, покрашенный в голубую краску, который не стыдно и на выставку послать. Оно значило — два трактора в сарае: один старый, «Беларус», для грязной работы, а другой, новенький, мини-трактор импортный, — гордость Василия, которую он по воскресеньям выкатывал, чтобы просто полюбоваться. Оно значило — полный двор живности, где даже гуси ходили какие-то особенные, белые-белые, будто их каждый день мыли с мылом...

Дождь хлестал по крышам, по огородам, сбивал белесую пыль с дороги, превращая ее в липкую, разбухшую глину. Он барабанил по подоконнику избы, где сидел Колька и мрачно смотрел на залитый мир. Лето было на исходе, и каждый дождик отнимал у него кусочек каникул, грозя превратить в слякоть и лужи последние вольные деньки. Но вот что-то стукнуло в небе, будто огромная дверь захлопнулась. Дождь разом прекратился. Из-за туч выползло солнце, робкое, промытое, и принялось с усердием парить землю. Пар поднялся от крыш, от земли, закурился сизой дымкой над лужами...

Стёпкина яблоня Тот день, двадцать второе июня, запомнился Стёпке металлическим голосом из чёрной тарелки репродуктора, от которого у матери выскользнула из рук чашка и разбилась с тихим, зловещим звоном. И тишиной, которая наступила после этого. Отец медленно встал из-за стола, и лицо его стало строгим и каменным.  Стёпке, в его семь лет, было не до конца понятно это слово – «война», но сердце сжалось в комок от общей тишины и бледности матери. Сборы были недолгими. Вещмешок, в который отец сложил...

Курьер Серое утро входило в комнату щелью между шторами. Будильник не звонил — он вибрировал, предательски жужжа где-то под подушкой, словно испуганный шмель. Саня поймал его, заглушил и замер на секунду, слушая, как за стеной сопит сестрёнка, а на кухне осторожно звякала посуда – мать поднималась первой, как всегда. Так начинался практически каждый его день с того самого момента, как он закончил школу. Электричка пахла старым металлом, пылью и чужими жизнями. Саня занимал место у окна, всовывал наушники в уши и отключался...

Она стояла в тени старых клёнов, в самом сердце парка, но чуть в стороне от оживленных аллей. Не просто скамейка – скорее, свидетель. Её дерево было серым, изъеденным временем и непогодой. Краска облупилась, обнажив седую древесину с глубокими, как морщины, трещинами. Сиденье слегка прогнулось под тяжестью бесчисленных тел, а на правом конце зияла маленькая выщерблина – память о чьём-то особенно долгом ожидании или о падении тяжёлого предмета. Она не была ни удобной, ни красивой. Но у неё был талант – притягивать людей...

Самолёт Машину Митяя зажало в пробке километрах в пятнадцати от города. Солнце пекло немилосердно, раскаленный воздух дрожал над асфальтом. В салоне пахло бензином и старым кожзамом. Пыль на торпедо лежала ватным слоем. На заднем сиденье сидел пассажир. Человек в хорошем, но помятом дорогой костюме и с кейсом на коленях. Он нервно поглядывал то на часы, то в телефон, то вновь на часы. Пальцы его барабанили по кейсу: — Чёрт! Регистрация заканчивается через полтора часа. Успеем? Митяй, чувствуя вину за пробку, как будто он её лично устроил, обернулся...