Скрепы и крылья

В эти дни везде последние звонки. Я смотрю на ребят в нарядных платьях и строгих костюмах, на их родителей с букетами, на лимузины, которые заказывают для выпускников. И вспоминаю свой май 1971 года. У меня не было лимузина. Не было праздничного платья — у нас парни и девчата просто надевали то, что погладили с вечера. Вся школа собиралась во дворе. Директор говорил речь — минут пять, не больше. Потом первоклассница с колокольчиком оббегала строй. И всё. Мы не дарили учителям по десять букетов. Скидывались по рублю, покупали один большой букет и коробку конфет...

Моя мать, царство ей небесное, всю жизнь проработала в сельской библиотеке. Маленькая такая комнатка, тысячи книг на полках, запах бумаги и тишина. Я часто приходил к ней после школы. Садился в углу, брал с полки любую книжку — от «Трёх мушкетёров» до учебника по ботанике — и читал. Мама за своим столом заполняла формуляры, подклеивала корешки, шептала что-то себе под нос. Однажды я спросил: «Мам, а зачем книги сохранять? Новые же напечатают». Она подняла на меня глаза, строго так, и сказала: «В каждой книге — душа человека, который её написал...

В детстве я не любил 21 мая. Для меня, пацана, это значило одно: каникулы кончились, начинается страда. Дед поднимал меня затемно: «Ваня, вставай, земля ждать не будет». И мы шли. Он с сохой (потом с мотоблоком, когда техника появилась), я с граблями. Сажали картошку, морковь, свёклу, лук. Рядами, ровно, без спешки. Дед шагал впереди, я за ним. И всё время, без остановки, он что-то рассказывал. То про то, какая погода будет через три дня — по приметам. То про то, какой год был голодный, а какой урожайный...

22 мая 1963 года. Мне семь лет. Дед Пётр поднимает меня чуть свет. Не завтракали, сначала дело. Мы идём в церковь. Я не понимаю слов, которые там говорят, но мне спокойно. Вокруг мужики наши, соседи. Шепчутся, крестятся, кланяются. Дед достаёт поминальник, подаёт батюшке. После службы все идут к конюшням. И начинается праздник. Мужики с лошадьми: кто запрягает, кто сеном кормит, кто просто стоит, руку на холку положил, и молчит. Бабы разносят пироги, чай из самовара. Мы, ребятишки, бегаем меж взрослых, тянем сладкое...

В нашей семье было правило, которое никто не записывал. Его просто знали все: от мала до велика. За стол не садились, пока не придёт отец с работы. Даже если щи стыли, даже если каша уже выдыхалась. Ждали. Потому что обед — это не еда. Обед — это когда все вместе. Я помню нашу кухню в доме бабки Матрёны. Стол тяжёлый, дубовый, царапанный. Самовар пыхтит на загнетке. Рядом хлебница — берестяная, ещё дедова работа. В ней хлеб не черствел по три дня. Бабка резала ломти, толщиной в палец, и говорила: «Ешь, Ваня, в хлебе сила...

Май 1969 года. Мне тринадцать. После школы мы не бежали по домам — мы вылетали во двор. Там уже ждали. Кто с мячом, кто с резинкой, кто с самодельным луком из орешника. Старшие ребята, семиклассники, строили шалаш за гаражами. Младшие, «первячки», носились в салочки. Никаких взрослых рядом. Никаких гаджетов. Никаких «осторожно, упадёшь». Мы сами разбирали свои ссоры. Сами выбирали командира в «казаки-разбойники». Сами отвечали, если подвели товарища. Вечером, мокрые и счастливые, расходились по домам...

На днях сидел я в поликлинике. Рядом молодая пара — у них недавно первенец родился. Довольные, но взволнованные. Я спрашиваю: «Как малыш? Всё ли в порядке?». А отец мне отвечает: «Врачи говорят, что вроде всё хорошо. Взяли анализы в роддоме, теперь ждём результатов. Сказали, проверяют на 38 наследственных заболеваний. Если что-то найдут — сразу начнут лечить». Я удивился: «38? Это же очень много!». А он: «Да, раньше всего на пять проверяли, а теперь — на 38. Говорят, ещё и новые тест-системы разработали, которые на тысячи болезней могут смотреть, но пока это только в лабораториях»...

Лет сорок назад я стоял на Киевском вокзале в Москве. За спиной — диплом инженера, в кармане — направление в солидный институт, в глазах — блеск. Я уезжал из своего маленького городка, где в каждом дворе знали друг друга, где по утрам пахло пирогами из соседнего окна, а вечером мужики играли в домино у сарая. «Вот оно, — думал я, — начинается настоящая жизнь. Москва. Карьера. Высота». Я тогда не знал, что самое главное остаётся позади. И что через тридцать лет я вернусь туда, откуда сбежал. И заплачу, увидев, что моя яблоня, посаженная ещё дедом в 54-м, всё ещё цветёт...

Решили мы с Любой установить в прихожей зеркальный шкаф. Когда я вынес старое зеркало во двор, восьмилетний Саша вдруг закричал: "Папа, стой! Его же нужно накрыть тканью!" Оказалось, в школе ему рассказали, что разбитое зеркало — к беде. Это заставило меня задуматься: откуда взялись такие поверья? Наши предки верили, что зеркало — это: Археологи находят в старых домах интересную деталь — зеркала всегда висели под углом, чтобы "не ловить" лица спящих людей. Моя бабушка рассказывала, как в их деревне девушки гадали на зеркалах в крещенский вечерок...

Иногда самое важное начинается с тихого решения в разрушенной стране. Когда кажется, что всё кончено, а впереди только пепел и нехватка всего на свете. Именно в такие моменты и рождается настоящее. В мае 1946 года, через год после Великой Победы, в Москве появился институт, которому суждено было стать одним из самых закрытых и важных центров отечественной обороны. Сегодня мало кто знает его полное название. Но почти каждый россиянин, даже неосознанно, живёт под защитой того, что там создали. 1946-й...

Мы привыкли считать, что экономика — это про биржевые индексы, курсы валют и отчеты корпораций. Но фундаментом любой устойчивой системы всегда были и остаются человеческие связи. В период, когда мир штормит, а привычные опоры рушатся, мы инстинктивно ищем тихую гавань. И для россиянина эта гавань — не просто место жительства. Это сложный, живой организм, где переплетаются традиции, взаимовыручка и общая ответственность. В нашем культурном коде семья — это не ячейка общества, а первая и главная команда...

Если бы мне предложили одним словом описать характер нашего народа, я бы сказал: выносливость. Не в смысле "терпи всё, молча", а в смысле глубокого, зрелого умения – выдержать, дойти до конца, выстоять. И вот откуда она взялась – это не просто вопрос традиций. Это – про землю, про зиму, про вечное ожидание весны. Я заметил, как в разговорах с детьми – особенно с младшим, Сашкой, – часто всплывает тема ожидания. То снегов не дождётся, то лета, то день рождения кажется вечностью. И каждый раз я вспоминаю, как сам в детстве считал дни до весны, пока сквозь снег не пробьётся первая проталинка...