Скрепы и крылья

Помню, как в шестидесятых годах в самом центре нашей улицы стоял высокий дубовый колодец с длинным, уходящим в самое небо журавлем и увесистым оцинкованным ведерком. В горячую летнюю пору или в лютый зимний мороз здесь никогда не затихала жизнь. Колодец для нашей деревни был чем-то гораздо большим, чем просто источник питьевой воды. Это был настоящий центр общественной жизни, наша деревенская «площадь совести». Сюда приходили с коромыслами женщины, сгибаясь под тяжестью полных ведер, сюда забегали...

Помню, как в далеком пятьдесят девятом году наше деревенское утро начиналось с особых, ни с чем не сравнимых звуков. За окном ещё только-только брезжил рассвет, а бабушка Мария уже хлопотала у русской печи. Слышался сухой треск березовых дров, легкий скрежет чугунного ухвата по кирпичному поду и тихое, уютное пофыркивание закипающей воды. Но самым главным волшебством был, конечно, он — старый, увесистый, потемневший от времени чугунок. Бабушка закладывала в него простейшие продукты: разваристую перловку или гречу, кусочек домашнего сала, луковку да щепотку соли...

Помню, как в далеком шестьдесят восьмом году на нашем лесоучастке произошел случай, за который мне до сих пор, на седьмом десятке лет, бывает жгуче стыдно. Стояла ранняя, промозглая осень. Мы работали на заготовке древесины артелью из восьми человек. Работа тяжелая, от темна до темна, где каждый за каждого отвечает и словом, и делом. В нашей бригаде появился новый мужик — молчаливый, угрюмый дядя Миша, переехавший из соседнего района. Держался он обособленно, на обедах в общий круг почти не садился, всё о чем-то своем думал да изношенный пиджак крепко к груди прижимал...