Скрепы и крылья

В эти дни везде последние звонки. Я смотрю на ребят в нарядных платьях и строгих костюмах, на их родителей с букетами, на лимузины, которые заказывают для выпускников. И вспоминаю свой май 1971 года. У меня не было лимузина. Не было праздничного платья — у нас парни и девчата просто надевали то, что погладили с вечера. Вся школа собиралась во дворе. Директор говорил речь — минут пять, не больше. Потом первоклассница с колокольчиком оббегала строй. И всё. Мы не дарили учителям по десять букетов. Скидывались по рублю, покупали один большой букет и коробку конфет...

Моя мать, царство ей небесное, всю жизнь проработала в сельской библиотеке. Маленькая такая комнатка, тысячи книг на полках, запах бумаги и тишина. Я часто приходил к ней после школы. Садился в углу, брал с полки любую книжку — от «Трёх мушкетёров» до учебника по ботанике — и читал. Мама за своим столом заполняла формуляры, подклеивала корешки, шептала что-то себе под нос. Однажды я спросил: «Мам, а зачем книги сохранять? Новые же напечатают». Она подняла на меня глаза, строго так, и сказала: «В каждой книге — душа человека, который её написал...

В детстве я не любил 21 мая. Для меня, пацана, это значило одно: каникулы кончились, начинается страда. Дед поднимал меня затемно: «Ваня, вставай, земля ждать не будет». И мы шли. Он с сохой (потом с мотоблоком, когда техника появилась), я с граблями. Сажали картошку, морковь, свёклу, лук. Рядами, ровно, без спешки. Дед шагал впереди, я за ним. И всё время, без остановки, он что-то рассказывал. То про то, какая погода будет через три дня — по приметам. То про то, какой год был голодный, а какой урожайный...

22 мая 1963 года. Мне семь лет. Дед Пётр поднимает меня чуть свет. Не завтракали, сначала дело. Мы идём в церковь. Я не понимаю слов, которые там говорят, но мне спокойно. Вокруг мужики наши, соседи. Шепчутся, крестятся, кланяются. Дед достаёт поминальник, подаёт батюшке. После службы все идут к конюшням. И начинается праздник. Мужики с лошадьми: кто запрягает, кто сеном кормит, кто просто стоит, руку на холку положил, и молчит. Бабы разносят пироги, чай из самовара. Мы, ребятишки, бегаем меж взрослых, тянем сладкое...

В нашей семье было правило, которое никто не записывал. Его просто знали все: от мала до велика. За стол не садились, пока не придёт отец с работы. Даже если щи стыли, даже если каша уже выдыхалась. Ждали. Потому что обед — это не еда. Обед — это когда все вместе. Я помню нашу кухню в доме бабки Матрёны. Стол тяжёлый, дубовый, царапанный. Самовар пыхтит на загнетке. Рядом хлебница — берестяная, ещё дедова работа. В ней хлеб не черствел по три дня. Бабка резала ломти, толщиной в палец, и говорила: «Ешь, Ваня, в хлебе сила...