Пуриков Константин

Мгновение выбора растянулось для Алисы в вечность. Она смотрела на припасы, и её острые зубки сами собой поскрипывали в предвкушении пира. Но внутри, где всегда ютился холодный расчёт, теперь бушевало что-то новое, тёплое и неудобное. Она медленно закрыла глаза. По её остренькой, всегда хитро подёргивавшейся мордочке, из-под рыжих ресниц скатились две странные, горячие капли — слёзы. Не от боли, а от той борьбы, что разрывала её пополам. Хитрая улыбка сменилась растерянной гримасой сомнения. И этот...

Сомнения медведя были подобны последнему слою льда на реке — толстому, но уже подточенному тёплым течением. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую мошкару страха. «Хватит ли?» — этот вопрос не имел ответа. Зато у работы ответ был всегда. Потапыч с неожиданным рвением включился в общее дело. Он поднял дубовый стол, как перышко, и водрузил его на прежнее место. Он принёс из берлоги свои сокровища — громадные берестяные туеса с пахучим липовым мёдом, которые поставил в центре стола с такой торжественностью, будто устанавливал алтарь...

Боль от удара ещё ныла в боку, но в голове у Алисы вдруг прояснилось. Она смотрела на огромную, сгорбленную фигуру Потапыча, который теперь походил не на угрозу, а на большую, беспомощную гору скорби, и вдруг поняла. Он не злой. Он — смертельно напуганный. Он ломал стол и рычал не от ненависти к ним, а от ужаса перед голодной, холодной смертью. Этот страх был ей так понятен. Он был тем же корнем, из которого росла её собственная хитрость и жадность. Преодолевая всю внутреннюю дрожь, она сделала ещё один шаг вперёд...

Сон медведя Потапыча был крепок, как ледяная броня, и глубок, как февральский сугроб. Но даже сквозь его толщу начали пробиваться назойливые щели. Сначала — далёкий, невнятный гул, будто комар в ухе. Потом — пронзительные трели птиц, которые не укладывались в привычный зимний мотив. Они пели не о сне, а о чём-то дерзком и радостном. Его чуткий нос, привыкший к запаху хвои, снега и собственного логова, уловил посторонние, дразнящие ноты: сладковатый дух подмёрзшей моркови, терпкий аромат орехов, едва уловимый, но от этого ещё более раздражающий запах яиц...

И лес зашевелился. Казалось, сама зима отступила на шаг, поражённая невиданной активностью. Тишину, царившую веками, разорвали новые звуки. С вершины старой сосны с утра до вечера неслась трель: синицы и снегири репетировали «Оду Зиме» — торжественную, но задорную. У запруды стоял ровный, деловитый стук: бобры, настоящие мастера, возводили главное чудо грядущего праздника — огромный круглый стол из морёного дуба. «Чтоб всем места хватило!» — бубнили они, скрепляя лапы льдом вместо гвоздей. Тропинки, ещё недавно белые и безжизненные, стали похожи на муравьиные тропы...

Охота волков стала в ту ночь лесной легендой, которую они сами и рассказывали друг другу снова и снова, облизываясь и похрустывая костями. «А я, — хвастался один, положив лапу на грудь, — влетел во двор, где три пса спали! Прямо между ними прошмыгнул!» «Пустяки! — фыркнул другой. — Я из-под носа мужика курицу утянул, он шапку только поправил, а я уж в сугробе!» Серый Младший сидел чуть в стороне с гордым и довольным видом. Его подвиг — первая, одинокая добыча — уже стал началом этой истории, фундаментом успеха...

Аннотация В самом сердце суровой, беспощадной зимы, где каждый день — борьба за кроху тепла и скудный припас, среди сосен, гнущихся под тяжестью снежных шапок, звери тихо и в одиночку пережидают стужу. Но однажды молодым волком Серым Младшим овладевает дерзость, а хитрой лисе Алисе — великая и корыстная идея. Что, если украсть у людей не просто курицу, а сам праздник? Что, если зажечь в лесу, скованном морозом, огонь веселья, песен и всеобщего пира? Так рождается безумный план — устроить собственный День Зимы, чтобы задобрить стужу и набить брюхо...

Главный Осёл по имени Криспин, выслушав все жалобы (оформленные, разумеется, в виде 33-х протоколов), принял Великое Реформирующее Решение. Он провёл общее собрание, длившееся трое суток. — Коллеги! — сказал он. — Проблема не в системе. Проблема — в недостатке системности! Нам нужен не отказ от правил, а ещё больше правил, чтобы регламентировать исключения! Больше бланков! Больше печатей! Больше обязательных маршрутов! И чтобы каждая улитка отчитывалась о каждом сантиметре пути формой СМ-1 («Смета затраченной слизи»)...

Виновницей всех следующих событий была сорока по имени Суета. Она работала в Центральном отделении (у самого Главного Осла) и была не злодейкой, а жертвой системы и собственной отзывчивости. Её кредо: «Всем надо помочь! Сразу!». Её гнездо-рабочее место напоминало последствия стычки в магазине канцтоваров во время урагана. Письма, бандероли, посылки, бланки и объеденные ягоды лежали в одном живописном, блестящем хаосе. Инцидент первый: План побега vs Рецепт пирога. Заяц, опасаясь лисы, заказал у хорька-стратега «Персональный план экстренной эвакуации из района Корневой»...

Отделение №3 (У Тихой Заводи) славилось не скоростью, а непоколебимой верностью маршрутам. Его логистическая схема, нарисованная ослиным копытом на коре, напоминала схему кровообращения существа, страдающего от вегетососудистой дистонии. Все отправления, независимо от срочности, путешествовали по строгому пути: «Приём → Совиный Распределительный Центр → Дятел-таможня на границе Рощи → Склад Долгосрочного Хранения (старая барсучья нора) → Доставка». Пропуск любого пункта считался государственным преступлением...

В отделении №2 (Старопенькое) случился кризис. Мудрый Филин, учёный и коллекционер, отправил на международную выставку в Дубравию уникальный экспонат — золотой жёлудь, покрытый сусальной паутиной. Отправление было объявлено ценным, застрахованным на три сотни муравьиных яиц. Жёлудь исчез. Бесследно. Филин, чьи глаза в гневе стали размером с плошки, прилетел с официальной претензией. Началось расследование, шедевр бюрократического абсурда. Версия первая, озвученная сорокой-приёмщицей Каренцией: "Жёлудь не соответствовал стандартным размерам ячейки нашего сортировочного ларя...

Если Вы не читали первую часть, сначала, пожалуйста прочтите еë https://dzen.ru/a/aVFYB6XrtxvoO4xI В отделении №1 (Дуплистое) царствовала сорока по имени Стрекотунья. Она свято верила, что суть почты — не в движении посылки из пункта А в пункта Б, а в её оформлении. Её гнездо-сортировочный центр было похоже на архив апокалипсиса: всё было завалено кипами бланков, проштамповано листиками с печатями из смолы и перевязано паутиной. Случай первый. Белка принесла для брата в соседнюю рощу отборный орех...