Пуриков Константин

То короткое, звонкое, властное «Мяу!», которое серая пятнистая кошка произнесла, переступив порог, не было просто звуком. Оно было взрывом. Маленьким словом, вместившим целую бурю эмоций, как крошечная раковина вмещает рокот океана. Вот что оно означало. «У меня снова есть дом!» Это был первый радостный манифест. Триумфальный крик души, которая уже простилась с надеждой. Серая кошка была выброшена. Может быть, она подрала диван, на котором хозяйка так любила сидеть по вечерам. Может быть, разбила любимую вазу, доставшуюся от бабушки...

Буся стал взрослым. Это случилось незаметно, как смена освещения в комнате, когда солнце уходит за облако. Внешне он почти не изменился — всё тот же белый, как свежий снег, с серым пятнышком на боку и изумрудными глазами...

Мгновение выбора растянулось для Алисы в вечность. Она смотрела на припасы, и её острые зубки сами собой поскрипывали в предвкушении пира. Но внутри, где всегда ютился холодный расчёт, теперь бушевало что-то новое, тёплое и неудобное. Она медленно закрыла глаза. По её остренькой, всегда хитро подёргивавшейся мордочке, из-под рыжих ресниц скатились две странные, горячие капли — слёзы. Не от боли, а от той борьбы, что разрывала её пополам. Хитрая улыбка сменилась растерянной гримасой сомнения. И этот...

Сомнения медведя были подобны последнему слою льда на реке — толстому, но уже подточенному тёплым течением. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую мошкару страха. «Хватит ли?» — этот вопрос не имел ответа. Зато у работы ответ был всегда. Потапыч с неожиданным рвением включился в общее дело. Он поднял дубовый стол, как перышко, и водрузил его на прежнее место. Он принёс из берлоги свои сокровища — громадные берестяные туеса с пахучим липовым мёдом, которые поставил в центре стола с такой торжественностью, будто устанавливал алтарь...

Боль от удара ещё ныла в боку, но в голове у Алисы вдруг прояснилось. Она смотрела на огромную, сгорбленную фигуру Потапыча, который теперь походил не на угрозу, а на большую, беспомощную гору скорби, и вдруг поняла. Он не злой. Он — смертельно напуганный. Он ломал стол и рычал не от ненависти к ним, а от ужаса перед голодной, холодной смертью. Этот страх был ей так понятен. Он был тем же корнем, из которого росла её собственная хитрость и жадность. Преодолевая всю внутреннюю дрожь, она сделала ещё один шаг вперёд...

Сон медведя Потапыча был крепок, как ледяная броня, и глубок, как февральский сугроб. Но даже сквозь его толщу начали пробиваться назойливые щели. Сначала — далёкий, невнятный гул, будто комар в ухе. Потом — пронзительные трели птиц, которые не укладывались в привычный зимний мотив. Они пели не о сне, а о чём-то дерзком и радостном. Его чуткий нос, привыкший к запаху хвои, снега и собственного логова, уловил посторонние, дразнящие ноты: сладковатый дух подмёрзшей моркови, терпкий аромат орехов, едва уловимый, но от этого ещё более раздражающий запах яиц...

И лес зашевелился. Казалось, сама зима отступила на шаг, поражённая невиданной активностью. Тишину, царившую веками, разорвали новые звуки. С вершины старой сосны с утра до вечера неслась трель: синицы и снегири репетировали «Оду Зиме» — торжественную, но задорную. У запруды стоял ровный, деловитый стук: бобры, настоящие мастера, возводили главное чудо грядущего праздника — огромный круглый стол из морёного дуба. «Чтоб всем места хватило!» — бубнили они, скрепляя лапы льдом вместо гвоздей. Тропинки, ещё недавно белые и безжизненные, стали похожи на муравьиные тропы...

Охота волков стала в ту ночь лесной легендой, которую они сами и рассказывали друг другу снова и снова, облизываясь и похрустывая костями. «А я, — хвастался один, положив лапу на грудь, — влетел во двор, где три пса спали! Прямо между ними прошмыгнул!» «Пустяки! — фыркнул другой. — Я из-под носа мужика курицу утянул, он шапку только поправил, а я уж в сугробе!» Серый Младший сидел чуть в стороне с гордым и довольным видом. Его подвиг — первая, одинокая добыча — уже стал началом этой истории, фундаментом успеха...

Аннотация В самом сердце суровой, беспощадной зимы, где каждый день — борьба за кроху тепла и скудный припас, среди сосен, гнущихся под тяжестью снежных шапок, звери тихо и в одиночку пережидают стужу. Но однажды молодым волком Серым Младшим овладевает дерзость, а хитрой лисе Алисе — великая и корыстная идея. Что, если украсть у людей не просто курицу, а сам праздник? Что, если зажечь в лесу, скованном морозом, огонь веселья, песен и всеобщего пира? Так рождается безумный план — устроить собственный День Зимы, чтобы задобрить стужу и набить брюхо...

Главный Осёл по имени Криспин, выслушав все жалобы (оформленные, разумеется, в виде 33-х протоколов), принял Великое Реформирующее Решение. Он провёл общее собрание, длившееся трое суток. — Коллеги! — сказал он. — Проблема не в системе. Проблема — в недостатке системности! Нам нужен не отказ от правил, а ещё больше правил, чтобы регламентировать исключения! Больше бланков! Больше печатей! Больше обязательных маршрутов! И чтобы каждая улитка отчитывалась о каждом сантиметре пути формой СМ-1 («Смета затраченной слизи»)...

Виновницей всех следующих событий была сорока по имени Суета. Она работала в Центральном отделении (у самого Главного Осла) и была не злодейкой, а жертвой системы и собственной отзывчивости. Её кредо: «Всем надо помочь! Сразу!». Её гнездо-рабочее место напоминало последствия стычки в магазине канцтоваров во время урагана. Письма, бандероли, посылки, бланки и объеденные ягоды лежали в одном живописном, блестящем хаосе. Инцидент первый: План побега vs Рецепт пирога. Заяц, опасаясь лисы, заказал у хорька-стратега «Персональный план экстренной эвакуации из района Корневой»...

Отделение №3 (У Тихой Заводи) славилось не скоростью, а непоколебимой верностью маршрутам. Его логистическая схема, нарисованная ослиным копытом на коре, напоминала схему кровообращения существа, страдающего от вегетососудистой дистонии. Все отправления, независимо от срочности, путешествовали по строгому пути: «Приём → Совиный Распределительный Центр → Дятел-таможня на границе Рощи → Склад Долгосрочного Хранения (старая барсучья нора) → Доставка». Пропуск любого пункта считался государственным преступлением...