Пуриков Константин

Мгновение выбора растянулось для Алисы в вечность. Она смотрела на припасы, и её острые зубки сами собой поскрипывали в предвкушении пира. Но внутри, где всегда ютился холодный расчёт, теперь бушевало что-то новое, тёплое и неудобное. Она медленно закрыла глаза. По её остренькой, всегда хитро подёргивавшейся мордочке, из-под рыжих ресниц скатились две странные, горячие капли — слёзы. Не от боли, а от той борьбы, что разрывала её пополам. Хитрая улыбка сменилась растерянной гримасой сомнения. И этот...

Сомнения медведя были подобны последнему слою льда на реке — толстому, но уже подточенному тёплым течением. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую мошкару страха. «Хватит ли?» — этот вопрос не имел ответа. Зато у работы ответ был всегда. Потапыч с неожиданным рвением включился в общее дело. Он поднял дубовый стол, как перышко, и водрузил его на прежнее место. Он принёс из берлоги свои сокровища — громадные берестяные туеса с пахучим липовым мёдом, которые поставил в центре стола с такой торжественностью, будто устанавливал алтарь...

Боль от удара ещё ныла в боку, но в голове у Алисы вдруг прояснилось. Она смотрела на огромную, сгорбленную фигуру Потапыча, который теперь походил не на угрозу, а на большую, беспомощную гору скорби, и вдруг поняла. Он не злой. Он — смертельно напуганный. Он ломал стол и рычал не от ненависти к ним, а от ужаса перед голодной, холодной смертью. Этот страх был ей так понятен. Он был тем же корнем, из которого росла её собственная хитрость и жадность. Преодолевая всю внутреннюю дрожь, она сделала ещё один шаг вперёд...

Сон медведя Потапыча был крепок, как ледяная броня, и глубок, как февральский сугроб. Но даже сквозь его толщу начали пробиваться назойливые щели. Сначала — далёкий, невнятный гул, будто комар в ухе. Потом — пронзительные трели птиц, которые не укладывались в привычный зимний мотив. Они пели не о сне, а о чём-то дерзком и радостном. Его чуткий нос, привыкший к запаху хвои, снега и собственного логова, уловил посторонние, дразнящие ноты: сладковатый дух подмёрзшей моркови, терпкий аромат орехов, едва уловимый, но от этого ещё более раздражающий запах яиц...

И лес зашевелился. Казалось, сама зима отступила на шаг, поражённая невиданной активностью. Тишину, царившую веками, разорвали новые звуки. С вершины старой сосны с утра до вечера неслась трель: синицы и снегири репетировали «Оду Зиме» — торжественную, но задорную. У запруды стоял ровный, деловитый стук: бобры, настоящие мастера, возводили главное чудо грядущего праздника — огромный круглый стол из морёного дуба. «Чтоб всем места хватило!» — бубнили они, скрепляя лапы льдом вместо гвоздей. Тропинки, ещё недавно белые и безжизненные, стали похожи на муравьиные тропы...