Пуриков Константин

То короткое, звонкое, властное «Мяу!», которое серая пятнистая кошка произнесла, переступив порог, не было просто звуком. Оно было взрывом. Маленьким словом, вместившим целую бурю эмоций, как крошечная раковина вмещает рокот океана. Вот что оно означало. «У меня снова есть дом!» Это был первый радостный манифест. Триумфальный крик души, которая уже простилась с надеждой. Серая кошка была выброшена. Может быть, она подрала диван, на котором хозяйка так любила сидеть по вечерам. Может быть, разбила любимую вазу, доставшуюся от бабушки...

Буся стал взрослым. Это случилось незаметно, как смена освещения в комнате, когда солнце уходит за облако. Внешне он почти не изменился — всё тот же белый, как свежий снег, с серым пятнышком на боку и изумрудными глазами...

Мгновение выбора растянулось для Алисы в вечность. Она смотрела на припасы, и её острые зубки сами собой поскрипывали в предвкушении пира. Но внутри, где всегда ютился холодный расчёт, теперь бушевало что-то новое, тёплое и неудобное. Она медленно закрыла глаза. По её остренькой, всегда хитро подёргивавшейся мордочке, из-под рыжих ресниц скатились две странные, горячие капли — слёзы. Не от боли, а от той борьбы, что разрывала её пополам. Хитрая улыбка сменилась растерянной гримасой сомнения. И этот...

Сомнения медведя были подобны последнему слою льда на реке — толстому, но уже подточенному тёплым течением. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую мошкару страха. «Хватит ли?» — этот вопрос не имел ответа. Зато у работы ответ был всегда. Потапыч с неожиданным рвением включился в общее дело. Он поднял дубовый стол, как перышко, и водрузил его на прежнее место. Он принёс из берлоги свои сокровища — громадные берестяные туеса с пахучим липовым мёдом, которые поставил в центре стола с такой торжественностью, будто устанавливал алтарь...

Боль от удара ещё ныла в боку, но в голове у Алисы вдруг прояснилось. Она смотрела на огромную, сгорбленную фигуру Потапыча, который теперь походил не на угрозу, а на большую, беспомощную гору скорби, и вдруг поняла. Он не злой. Он — смертельно напуганный. Он ломал стол и рычал не от ненависти к ним, а от ужаса перед голодной, холодной смертью. Этот страх был ей так понятен. Он был тем же корнем, из которого росла её собственная хитрость и жадность. Преодолевая всю внутреннюю дрожь, она сделала ещё один шаг вперёд...