я хочу тебе что-то сказать

Тихо, тихо за знойным солнцем ступала гроза. Тихо, тихо дрожала земля в такт раскатному грому. Гром, снова гром, снова гром, и удар в колокóл. Бьёт, снова бьёт молодой в колокóл, и звучит перезвон, и горит колокольня. Дымколокольный, ладанный дым расцветает на грифельном небе. Дым вспоминает, и дым забывает, как разгоралась трава под бабушкиными руками. Тихо-претихо, тихохонько разносится звон на ветру, и твой сон дым услышанный распускает. Конь-то бежит, головою трясёт и всем тучным телом, так что небо подрагивает, так что тело твоё в нитках дрёмы спутывается, заплетаясь...

Старому царю несли доклады на серебряных подносах. Он их, не читая, рвал-кромсал и в топку по частям бросал. Старому царю впору заскучать. Все наперебой зовут его и праведным, и мудрым. Слабых он защитник, чтёт закон и воин мира славный. Лгут наперебой. Старому царю нетрудно вспомнить: всех переказнил, всем наговорил колкостей довольно, милость не в его старческой привычке. Старому царю несут письмо на золотом подносе. Сморщенными пальцами он по строкам водит. Старого царя вспомнила монашка. Он к венцу её невестою привёл — он её невестою Христовой и оставил...

Для вас я отыскал бы море, если б только знал вас. Мы незнакомы, но я вижу: ваши карие глаза уже запрятаны в моих — когда-то голубых, но сейчас седых волнах. В тумане различаю, что мне нужно знать вас. Я уверен — нужно только вас — хоть через годы, лучше завтра, лучше — через час. Но мне нужны не вы, а ты. Мне нужно, не тая, с тобой болтать о всяком вздоре, лепетать, слова переплетая, наблюдать, как тишина святая, таянье ладони, пальцев беготня встречаются за чашкой чая. Приди на звук. Свист из...

В городах распечённых голов и прокуренных окон ошалелые карты ложатся на плавленый столик. Пьяный воздух и вздох полупьяный. По извилистым тропам бродяга торопится в гору. Над горой то горячие крики, то тишь, то пожаристый свет, то мерцание звезд. Это солнце хмельное с лукавой луною играют на смерть. Утро с ночью смешалось. Молчат петухи. Сиротливое небо молчит. Только падымок-вор пробирается к таборам туч и смеётся по-волчьи во мгле. Без забот и работ мир задумчиво ждёт, по извилистым тропам бродяга вразвалку бредёт и пьянящие песни поёт...

Судьба начертана: семь раз подняться, восемь — рухнуть вновь. Я как младенец, вставший на ноги, но ожидающий паденья — паденья на пол, где недавно пыль глотал, в объятья женщины, назавтра разлюбившей, с моста случайно в реку, или с цветшего в ту осень дуба, или в яму — под свист и хохот публики, с подмостков, под грохот барабана, завыванье скрипки. Мне путь начертан — по нему иду...

Да у меня побольше нежности и слабости, чем у последнего глупца, и я совсем не думаю, что это недостаток. Пока прохожему неймётся пробежать вперёд, ему и в голову не входит — до конца. Он отстранит, толкнёт, ударит, остановится, а я... А я люблю законченность пути, люблю по плитке, по поребрику ногами попадать, люблю сжимать кулак и дверью хлопать крепко, люблю искать ключи и находить друзей на стуле по соседству. Я не люблю смотреть, как умирают дети, но смотрю. Мне нравилось всегда чихать, но нынче вместо пыли порох, и чих напоминает вспышку, взрыв, хлопок...

Темным-темно, из лесу вой, высокий дом наутро ждёт рассвета. Дрожит нога, по половицам ударяя, шорох крыс, лучины свет иголке пролагает путь по белой ткани. Средь чёрной рани вдруг кричит петух, в оконце стук, в оконце луч, затем — другой, затем — в оконце целый веер света. Наперебой лучи трубят, что Солнце женится назавтра, что свадьба соберёт всех звёзд и нужно будет непременно платье. И вновь — черным-черно, в лесу покой, высокий дом да три портных, что жили в нём, проснулись, вышли на крыльцо...

В полноводной реке утопала деревня, утопала давно, будто так суждено. Новый день вставал, и серели облака, и чужой человек по воде шагал. По проломленным крышам прыгали кошки, застывали, смотрели на воду. По водерасходились круги, по воде расходились круги, кружева облаков отражались в воде, и не видно ни зги, и не видно ни зги... И чужой человек по домам проходил и стучал по дверям отсыревшим. Глухой стук, глухой стук, открывается дверь, стоит бабушка на пороге. Ей вода по плечо, и в углу два зрачка Богоматери тонут печально...

А в саду, как обычно, взросла вся трава, что-то очень щебечет и очень мурлычет, по былинке худой на луну заползает улитка, глотая звезду за звездой. Белый свет съедается угольком. Копошатся кроты и копают, копают, копают, а под яблоней прячут все ценности. Возвращаются бабочки в сад, и так весело, как-то весело невозможно. На деревьях растут топоры, их качают ветра и срубают одно за другим. Где работает моль, где жужжит саранча, где кусты обобрали воришки-соседи — где ни глянешь, труда и довольства следы...

Шутили мы, что раз в сто лет река должна покинуть берега. И вот двадцать четвёртый год. Мы ждём. Когда уже, когда? Ну правда, почему бы нет? Неужто девятнадцатый, двадцатый-високосный век — у каждого по наводненью, все довольны. А нам ни капли? А нам нельзя хотя бы метр? Хотя бы сантиметров пять, чтоб город был как неуклюжа лужа? Совсем не заслужили мы? Не заслужили мы, чтоб наши крысы в подвалах весело плескались? Не заслужили мы, чтоб Пискарёв доплыл до Староневского проспекта? Не заслужили,...

Трубы, трубы, отчего вы так тихо шумите? Расскажите моей заболелой дремоте, о чём торопливо поёте. Мои уши не слышат и части седьмой, и глаза во всю силу зажмурились, только слабые звуки, и ветер, и вслед, словно веер в руках герцогини, чуть коленка подрагивает, и раз в восемь ударов кричат все «Ура!», и раз в девять ударов открываю глаза, и мерещатся трубы, исчезают, и снова завеса. Темнота — пустота — смоль в бровях — и ухмылка Луны — и пустыня. Труб озноб пробегает от пят до спины и к груди, разгоревшейся жаром...

Да и вообще, идя по сцене, она смотрелась так, словно десятый час подряд сбирается чихнуть, но всё чего-то не выходит у неё да не выходит. А он — зарделся маков цвет, выкашливая уже двухдневную простуду. И гул затих, два взгляда вперились друг в другу, и поступь медленно плывёт навстречу стрелке часовой, удар по струнам, звук, волна, и гул затих. Зал пуст и тёмен. Он — и она. «Сейчас ты бросишь мне, что вытираю как-то нос несмело, что книги те-другие я почитываю не сяк, что эта книжка — любопытна, а эта, будь Бог милостив, прелестна...