рассказы

И только вёсла поднимались и опускались. В воду плюхнулась унылая тощая чайка, а рыбак грёб так долго, что не заметил пройденного пути. В лодку, наполовину заполненную снегом, залетел опавший лист. И рыбак всё грёб, не поднимая глаз, и грёб, не поднимая глаз, и грёб, и грёб... Когда рыбак остановился и поднял глаза, он увидел, что доплыл до горизонта. Было некуда дальше плыть. Море отчего-то закончилось. Рыбак подумал о красоте случайной смерти. В газете напишут, что он безмятежно умер, дойдя до края моря...

Еуфимиянъ же слышавъ се, тече къ человѣку Божию и, пришьдъ, глагола къ нему, и не бѣ гласа от него уже, и открывъ лице его, видѣ свьтящеся, яко ангелу, и дьржаща харътию въ руцѣ. Еуфимиянъ же хотѣ възьмъ харътию видѣти, чьто есть написано въ неи, онъ же не пусти ея. Летом парк хранил мороз января и зимой — теплоту июля. Так и Алексей хранил молчание от начала года до его конца, сидя у входа в метро. Всякий знал, что Алексей занимал ступеньку не один год, что на неё не падал снег и что она всегда...

С листовкой в левой руке и скотчем в правой — Сергей ходил по Большой Зелениной и искал подходящее для агитации место. Улица была изрыта ремонтниками, люди едва ли не падали в ямы и впадины, без глаз смотрели на спотыкающегося Сергея. Лязг лопат, ударявшихся об асфальт, сгущался над Сергеем, питаясь страхами: ударами дубинкой, плачем любимой, звоном тишины. Сергей чувствовал, как крыши домов заменяют небо, а толпа уже не держится на тротуаре и множится из ямы, заменяя собой стены. В руках ещё были...

Проснувшись, Фёдор Михайлович нервно зевнул. Перед ним мутно росли печь, сундук, шкафчик, догорающая отчего-то свеча, узкое окно и два томика Пушкина — третий уполз. Фёдор Михайлович оделся и уснувшим шагом дошёл до столовой. На столе посредине остывал переваренный чай, а рядом лежали двадцать две папиросы. Фёдор Михайлович сел, закурил одну, посмотрел тоскливо на чай и обратился к вышедшей из кабинета жене: — Здравствуй, Аня, я зайду сегодня, пожалуй, к Николаю Николаевичу, отдам наконец долги и заодно откушаю...

На перекрёстке Большой Зелениной и Чкаловского проспекта с усталым видом дожидался своего светофора ученик морского рыбопромышленного колледжа, прокручивая в голове, сколько ламп прикручено в доме и сколько из них он выключил. На нечётной стороне перехода его ожидала свора безличных людей, чьих взглядов никак нельзя было поймать ни ученику морского рыбопромышленного колледжа, ни уж тем более одиннадцатикласснику. Красный сменился зелёным, и две произвольных шеренги двинулись навстречу друг другу...