я хочу тебе что-то сказать

Тихо, тихо за знойным солнцем ступала гроза. Тихо, тихо дрожала земля в такт раскатному грому. Гром, снова гром, снова гром, и удар в колокóл. Бьёт, снова бьёт молодой в колокóл, и звучит перезвон, и горит колокольня. Дымколокольный, ладанный дым расцветает на грифельном небе. Дым вспоминает, и дым забывает, как разгоралась трава под бабушкиными руками. Тихо-претихо, тихохонько разносится звон на ветру, и твой сон дым услышанный распускает. Конь-то бежит, головою трясёт и всем тучным телом, так что небо подрагивает, так что тело твоё в нитках дрёмы спутывается, заплетаясь...

Старому царю несли доклады на серебряных подносах. Он их, не читая, рвал-кромсал и в топку по частям бросал. Старому царю впору заскучать. Все наперебой зовут его и праведным, и мудрым. Слабых он защитник, чтёт закон и воин мира славный. Лгут наперебой. Старому царю нетрудно вспомнить: всех переказнил, всем наговорил колкостей довольно, милость не в его старческой привычке. Старому царю несут письмо на золотом подносе. Сморщенными пальцами он по строкам водит. Старого царя вспомнила монашка. Он к венцу её невестою привёл — он её невестою Христовой и оставил...

Для вас я отыскал бы море, если б только знал вас. Мы незнакомы, но я вижу: ваши карие глаза уже запрятаны в моих — когда-то голубых, но сейчас седых волнах. В тумане различаю, что мне нужно знать вас. Я уверен — нужно только вас — хоть через годы, лучше завтра, лучше — через час. Но мне нужны не вы, а ты. Мне нужно, не тая, с тобой болтать о всяком вздоре, лепетать, слова переплетая, наблюдать, как тишина святая, таянье ладони, пальцев беготня встречаются за чашкой чая. Приди на звук. Свист из...

В городах распечённых голов и прокуренных окон ошалелые карты ложатся на плавленый столик. Пьяный воздух и вздох полупьяный. По извилистым тропам бродяга торопится в гору. Над горой то горячие крики, то тишь, то пожаристый свет, то мерцание звезд. Это солнце хмельное с лукавой луною играют на смерть. Утро с ночью смешалось. Молчат петухи. Сиротливое небо молчит. Только падымок-вор пробирается к таборам туч и смеётся по-волчьи во мгле. Без забот и работ мир задумчиво ждёт, по извилистым тропам бродяга вразвалку бредёт и пьянящие песни поёт...

Судьба начертана: семь раз подняться, восемь — рухнуть вновь. Я как младенец, вставший на ноги, но ожидающий паденья — паденья на пол, где недавно пыль глотал, в объятья женщины, назавтра разлюбившей, с моста случайно в реку, или с цветшего в ту осень дуба, или в яму — под свист и хохот публики, с подмостков, под грохот барабана, завыванье скрипки. Мне путь начертан — по нему иду...