Щебет ивОлги

— Здравствуйте. Вас что-то беспокоит? — ранним утром я вошла в палату принимать смену. Он лежал так вольно, будто находился и не в реанимации вовсе. Рука небрежно закинута за голову, одна нога покоится на колене другой. Он смотрит на меня с лёгким любопытством — как человек, которого ничто не тревожит. Во всей его позе была расслабленность отпускника: словно под ним не белые простыни, а лежак на тёплом морском берегу, а я — надоедливая официантка, принесшая коктейль, который оказался недостаточно холодным. Он совсем не походил на типичного наркозависимого. Высокий. Широкоплечий. Пятьдесят шесть лет — и ни следа измождённости. Мышцы рельефно выступают под загорелой кожей. Аккуратная стрижка, короткая борода — густая, тёмная, лишь слегка тронутая сединой. В моём представлении так могли выглядеть обитатели Олимпа. Идеальную картину нарушал разве что длинный шрам на груди. Но разве у богов не бывает своих изъянов? Если не знать его историю, никто бы и не подумал, что под этой оболочкой скрыта целая пропасть. Его привезли к нам с тяжёлой почечной недостаточностью. Цифры анализов были такими, что его сразу отправили на диализ — аппарат искусственной почки. В таких случаях для контроля мочи устанавливают катетер. Пациент потребовал, чтобы его усыпили на время процедуры. И вы уже догадываетесь, чем именно он хотел, чтобы его «усыпили». Когда искали и катетеризировали перифеческую вену, он чуть слышно предложил врачу круглую сумму— деньги за опиоидные препараты. Многолетнее употребление запрещенных веществ разрушило не только почки. Он болеет ВИЧ, гепатитом С, бактериальным эндокардитом… Когда много лет вводишь иголкой себе вещества, не заботясь о стерильности, бактерии выбирают самое «лакомое» место — сердце. Восемь лет назад ему уже меняли один из клапанов. Но, судя по его просьбам, несмотря на риск инфаркта, пересаженный клапан, отказ почек и список диагнозов, длиной в страницу… наркотики всё ещё остаются на вершине его личной шкалы приоритетов

— Нам нужен реаниматолог в пульмонологию! После звонка профильного врача я спустилась в отделение. В палате суета. В тесном пространстве с четырьмя койками практически негде не то что развернуться — просто даже стоять. У койки пациента меня уже ждёт врач-пульмонолог. Мужчина, лет сорока с небольшим, сидит на койке. Одышка, синие губы. Высокий и сухощавый. — Что случилось? — я беру протянутый коллегой пульсоксиметр. — У него начался психоз, — чтобы не услышал мужчина, шепчет мне наскоро врач. — После длительного приёма алкоголя. Я поворачиваюсь к пациенту: — Что вас беспокоит? — пытаюсь нацепить прищепку датчика на палец своему подопечному. — Кто это?! — громко кричит и резко подскакивает сидящий, испуганно тыча указательным пальцем в дверной проём. Пульсоксиметр с жалобным стуком укатывается под койку. Я оборачиваюсь к двери. В тёмном прямоугольнике коридора маячит испуганное лицо медсестры. — Это просто медсестра. А вы что подумали? — Да, точно, извините. Мне мерещится… — Вы алкоголь давно пили? — Позавчера. — Сколько? — 250 утром и 250 вечером. — Водку или пиво? — Не-е-е, — мужчина посмотрел на меня с возмущением, — я только «клюковку» пью. — И как часто? — вопрос был риторическим, просто мне нужно время, чтобы измерить давление. — Каждый день, — почти с гордостью возвестил мужчина. — Он стабилен, — я повернулась к терапевту. — Аааааааа , Аааа! — взвыл пациент, бросился навзничь и пополз в тесном пространстве между койками. — Что это? ЧТО?! — он исступлённо тычет пальцем в пустой угол палаты. Глаза его абсолютно безумные. — Давайте мне кого-нибудь на подмогу и каталку срочно! — громко сказала я в коридор. В проёме кто-то кивнул и исчез. — Отъеб….сь от меня, уроды!!! — мужчина внезапно встал, схватил стойку от системы и начал вращать ею над головой, приняв оборонительную позицию. В этот момент я как будто увидела себя со стороны. Маленькая палата. Две фигуры в белом жмутся в проходе у окна, а спасительный выход перекрыт человеком, до плеча которого не достаёт ни одна из нас… Он то вращает, то держит наперевес стойку, которая в его руках похожа на трезубец Нептуна, заканчивающийся четырьмя металлическими навершиями для крепления систем… В глазах его плещется животный ужас. — Юра, вы в больнице, — когда волнуюсь, я начинаю тараторить всё подряд, — вам надо успокоиться. Я поднимаю руки и стараюсь говорить внятно и четко. Некоторое время мужчина смотрит на нас и не видит. Он дышит через рот часто и быстро, как рыба, выброшенная на сушу. Затем руки, судорожно сжимавшие стойку, опустились. Колени подогнулись и пациент буквально рухнул и остался сидеть на кровати. Кулаки разжались, и стойка с глухим стуком упала на пол. Я быстро схватила её и выбросила в коридор. — Мы сейчас поедем на рентген, хорошо? — я продолжала тараторить всякую чушь и одновременно кивнула людям, ждавшим у дверей. Быстро вкатилась каталка. Вспышка агрессии отняла у пациента последние силы. Он почти не сопротивлялся, когда мы поставили снотворное и проводили его в ОРИТ. А я поймала себя на мысли, что происшедшее заняло всего лишь пару десятков секунд. Я даже не успела испугаться.

«Я виновата, что она всё ещё жива» — Она схватила меня за руку с такой силой, что мои пальцы побелели. — Что я вам сделала? Это вы виноваты, что я здесь! Мне нужно домой! — по её щекам катятся слёзы. — Сделайте хоть что-нибудь… Меня должны отпустить, — она ослабляет хватку и начинает гладить мою ладонь. — Скажите мужу, что я больше не могу здесь находиться! Прозрачная кожа, почти эльфийское, вытянутое бледное лицо с заострёнными скулами залито слезами. На виске часто и упрямо бьётся тонкий живчик… На следующий день, когда приходит муж, он держит её тонкое запястье — лёгкое, как птичья лапка. По сравнению с ней он кажется великаном. — Потерпи. Здесь ведь круглосуточное наблюдение, уход, врачи… А дома как? Вдруг тебе станет хуже? Солнышко, потерпи, — муж пытается улыбнуться дрожащими губами, но получается плохо. Женщина отворачивается. Её глаза из обиженных становятся злыми. — Я. Хочу. Домой. Когда вы меня заберёте? Мне надоело здесь находиться. Здесь никто ничего не делает. Я просто лежу — и всё. С тем же успехом могу быть и дома, — голос её еле слышен от слабости. Она делает паузы, чтобы набраться сил, но тон остаётся неизменным. Муж кивает, обещает подумать и уходит. Чтобы завтра снова прийти и держать её за руку. Ей чуть больше пятидесяти. Волосы почти не тронуты сединой. Её дочери — чуть за двадцать. Она ещё не до конца осознала, что происходит с матерью. Несколько месяцев назад женщине поставили диагноз — рак. После лапароскопии выяснилось, что злокачественные клетки распространились по серозным оболочкам организма. Множественные опухолевые очаги в животе, лёгких… Ей поставили четвёртую, конечную стадию. Некоторое время проводили химиотерапию, но из-за тяжёлых осложнений лечение пришлось прекратить. Недавно её привезла скорая — из-за большого количества жидкости рядом с лёгким. Жидкость откачали. По анализам оказалось, что и она злокачественная. Теперь пациентка получает лишь симптоматическую, поддерживающую терапию. С таким диагнозом, к сожалению, мы ничего больше сделать не можем. Каждый день женщина просит семью отпустить её домой. Каждый день родственники обещают «подумать». И каждый день я слышу от неё проклятия. Это ведь я не отпускаю её к семье. Это я виновата, что она всё ещё здесь, в стенах больницы. Каждый день я вижу, как она угасает — как огонь в её глазах постепенно меркнет, а взгляд затягивается туманом забвения. Она всё чаще теряет связь с реальностью, уходит в свой параллельный мир… Уже ничего не требует, едва реагирует на приход близких. Последнее ругательство я услышала от неё два дня назад.

Это выглядело очевидно, но оказалось… Её привезли днём, экстренно, подняв из приёмного отделения. Диагноз — эпилепсия, непрекращающиеся судороги. Скорая уже ввела большую дозу противосудорожных, но, по словам медиков, приступ не прекращался. Ей около тридцати. Стройная, красивая, всё тело покрыто татуировками — синие узоры будто текут по коже, превращая её в живую картину. На лице — пухлые, точёные губы, густые наращенные ресницы, отбрасывающие тень на большие тёмные глаза. Она выгибается на каталке, словно пытаясь взлететь, трясущиеся руки широко раскинуты в стороны, как крылья. Но при этом глаза полуоткрыты, взгляд остается осмысленным, спокойным. Она, несмотря на дрожь, самостоятельно перекладывается на функциональную кровать, внимательно оглядывая меня и палату... -Набирайте сибазон на десятку,- медсестра вскрывает ампулу, набирает лекарство и разбавляет его Физиологическим раствором до 10 мл. Когда бензодиазепин заструился по ее венам, она лишь на пару секунд прикрыла глаза, дрожь прекращается… Белые простыни. Тонкая рука с длинными ногтями с желтым лаком… Манжета монитора на запястье. — Не сгибай руку, — медсестра аккуратно фиксирует пластырь. Девушка медленно кивает. — Что-то беспокоит? — спрашиваю я по привычке, хотя ответ очевиден. — Только голова… — голос тихий, затуманенный. После такой дозы медикаментов это чудо, что она вообще говорит. Я бы была в глубоком наркозе. Убедившись, что все в норме, иду в ординаторскую и вызываю невролога. Через несколько минут заведующая отделением входит стремительным шагом, сжимая в пальцах рефлекторный молоточек. — Это не статус, — говорит она.— Эпилептический статус таким не бывает. Пациентка в сознании, ориентирована. И при этом ее всё ещё трясёт. — Знаю, — отвечаю я, продолжая стучать по клавиатуре. — Я уже видела такое. — Хорошо, — коротко кивает врач. — Только непонятно зачем. Осмотр занесу в нашу папку . Мне тоже это не ясно, но и выяснять сейчас это я не собираюсь. В истории болезни — длинная жизнь, начавшаяся с падения из окна пятого этажа, когда малышке было всего полтора года. Трепанация, металлическая пластина, посттравматическая эпилепсия. Годы лечения, десятки таблеток, подбор препаратов. Сейчас она на максимальных дозах.

Никогда не надо так делать. Это было во время моей практики на скорой в студенчестве. Мы поехали на вызов с реанимационной бригадой — поводом была неукротимая рвота у беременной. Молодая женщина, 24 года, срок — 37–38 недель. Ребёнок первый и желанный. Ей выставили показания к кесареву сечению. Не помню, что стало мотивом — кажется, узкий таз. Она хотела родить естественно, даже разработала стратегию: решила, что поедет “сдаваться” в больницу, когда роды будут в самом разгаре, и кесарить будет уже поздно. Схватки начались поздно вечером. Сначала всё шло отлично. Женщина знала, что её ждёт, и осталась дома. Через несколько часов отошли воды. Схватки стали реже, боль — интенсивнее, но будущая мама не спешила ехать к врачам: страх операции и желание родить самой пересилили здравый рассудок. Гражданский муж вызвал скорую, потому что у женщины началась безудержная рвота. К тому времени безводный период длился более 70 часов. Малыш перестал шевелиться около двух дней назад… Все эти сведения свалились на нас уже на месте. Худенькая, в хлопковом халате в цветочек и пушистых тапочках, молодая женщина устало брела из угла в угол комнаты, волоча ноги. Она громко стонала, а муж в это время сидел на кухне. Майка болталась на тощих плечах. В его позе сквозила растерянность. Обеспечив сосудистый доступ и измерив все показатели, мы в спешном порядке повезли женщину в стационар. Даже тогда она не сразу согласилась ехать к медикам. Помню, что у пациентки уже была температура. Невысокая — около 37,5 °C. Остальные значения были стабильными. Обычно, когда мы едем на выезд и состояние больного позволяет, мы болтаем — о погоде, о скором перерыве, о тактике лечения… В тот раз в машине все молчали, лишь заунывный вой мигалок нарушал тишину. Мы довезли женщину в стационар и передали коллегам. Они были предупреждены заранее, и пациентку экстренно подали в операционную. Счастливого хэппи-энда у этой истории не получилось. Ребёнок — мальчик — погиб внутриутробно. Из-за длительного безводного периода в родовые пути попала инфекция. Матку пришлось удалить. Сама молодая женщина чуть не умерла от заражения крови. Долго пролежала в больнице и выписалась спустя два месяца.

Я тоже не верила в такое, пока не увидела выписку. Она сидит на функциональной кровати. 59 лет, невысокая, склонная к полноте. Круглые щёки с румянцем, аккуратный маникюр в бежевых тонах, вьющиеся каштановые волосы, брови удивлённо приподняты. Я подхожу к койке: — Здравствуйте, что-то беспокоит? — Ничего, — слабо улыбается она. — Слабость сильная. Внешне по женщине не видно, что она больна. Небольшая одышка — и всё. Только одно выдаёт в ней тяжёлый диагноз: кончик назогастрального зонда, тонкая трубка, змейкой сползающий из носа. Пациентка, забывшись, постоянно трогает его, удивлённо скашивает глаза, потом вспоминает и убирает руку. Зонд удалять категорически запрещено: по нему женщина получает специальную питательную смесь. Есть через рот она не может. Час назад мы с медсестрой поймали пациентку за руку — она упоённо тащила мешавший шланг из носа. Убеждения, уговоры и увещевания помогают, но ненадолго: через пару часов история повторится. Я снимаю фонендоскоп с шеи, вставляю оливы в уши. От прикосновения мембраны пациентка ежится: — Холодная. — Подышите глубоко, — на автомате провожу осмотр. Правое лёгкое почти не дышит. Его слышно только в верхних отделах. Снизу оно зловеще молчит. Закончив, я иду в ординаторскую. Несмотря на то что Анна поступила только вчера, её история уже имеет изрядную толщину — стопка безликих выписок… Зонд ей поставили в другой больнице. К нам она приехала уже с ним — и с большим количеством жидкости, скопившейся рядом с правым лёгким и не дававшей ему нормально дышать. Жидкость, около литра, у нас убрали, сделав пункцию. Лёгкое частично расправилось. Я перелистываю белые страницы: вот заключение компьютерной томографии недельной давности. Вот ещё одно — сделанное месяц назад. Последним идёт лист с диагнозом: Злокачественная опухоль нижнего отдела пищевода. Метастазы в печень, обе почки, средостение. Очаг в позвонке почти полностью разрушил последний. Несколько образований в головном мозге с распадом сделали снимок головы похожим на швейцарский сыр. Прогрессирующий отёк мозга привёл пока только к эмоционально-волевому расстройству и частичному параличу левой руки. Время — как песок: пытаешься схватить горстью побольше, есть миг торжества, когда кулак крепко сжат, а потом открываешь ладонь — и песок утекает сквозь пальцы… Болезнь в конце пути подарила ей милость. Анне не больно, и она не понимает, что песчинки её жизни ветер уже подхватил и унёс.

Вы встречали рассвет в мусорном контейнере? Хроники врача. 80% препаратов для проведения анестезии — «тяжёлые» наркотики. Километры приказов, нормативных документов и чётко регламентированных списков. Каждый миллилитр, каждое лекарство вскрывается и используется в присутствии нескольких пар глаз и заверяется не одной подписью. Не все врачи имеют право работать с наркотиками. В Омске сначала нужно пройти учёбу, сдать тест, получить сертификат. Для каждой больницы — отдельно. К примеру, на основной работе такое разрешение у меня есть. На второй — нет, и я прошу других людей контролировать процесс. После использования ампулы от наркотического вещества не выбрасываются. Их сдают под роспись заведующего отделением, который, в свою очередь, передаёт их ответственному лицу в больнице. Затем собирается комиссия, которая так и называется — комиссия по утилизации использованных ампул. Ампулы вновь пересчитывают, и лишь после этого уничтожают при свидетелях. Если ампулу, не дай бог, разобьют, то осколки нужно собрать — и желательно так, чтобы было видно название. Составляется акт и прочее. Низкий поклон изобретателю скотча: всё видно, читаемо и скрепляет отлично. Короче, надеюсь, вы поняли всю «прелесть» мороки работы с препаратами, входящими в список лекарственных средств списка В. И вот представьте ситуацию. После подсчёта пустых ампул оказалось, что медсестра нечаянно выбросила их в обычную мусорку. А ту, в свою очередь, уже успели отнести в большие контейнеры, находящиеся у больницы. Рассвет вся смена встретила на улице. Несколько человек — прямо внутри контейнера, отыскивая мусорные мешки из ОРИТ. Остальные — на корточках на асфальте, разрывая эти мешки и лихорадочно копаясь в поисках. P.S. У этой истории был хороший конец. Ампулы были благополучно найдены и сданы. Насколько я знаю, такими «раскопками» занимались хоть раз почти все коллеги нашей специальности.

Игрушка внука сломала ему жизнь. Увидев меня, он радостно улыбнулся и замахал рукой. В прошлый раз я вела пациента в другой больнице, где работаю по совместительству. Несколько месяцев назад 60-летний мужчина решил повесить гардины. Чтобы было удобнее, он залез на стул. Спускаясь, он наступил на игрушечную машинку, забытую внуком на полу. Колёса поехали, мужчина потерял равновесие и упал, ударившись шеей о тот самый злосчастный стул. Падение привело к переломовывиху двух шейных позвонков и травме спинного мозга. Дальше были паралич, операция по стабилизации шеи, пневмония и долгие месяцы искусственной вентиляции лёгких. Впервые я увидела мужчину в реанимации. Он был экстремально худой — килограммов сорок. Его конечности напоминали бамбук: палочки рук и ног бугрились в суставах. Острые скулы, казалось, вот-вот прорвут кожу лица. Дышал за него аппарат ИВЛ через трахеостому. Питание поступало через трубку в животе — гастростому. Моча отводилась через специальное отверстие — цистостому. Капельницы, дозаторы, мониторы… Через месяц я вновь пришла как совместитель. Мужчина уже дышал сам. На фоне лечения появились минимальные движения в руках и ногах. К сожалению, ни стоять, ни даже сидеть он не мог. Кашлевой толчок тоже был слабым. Но даже то, что грудная клетка снова двигалась самостоятельно, уже было чудом. У мужчины была очень хорошая поддержка семьи. Они регулярно приходили, занимались с ним, делали массаж, подбадривали. И вот сегодня его перевели в реабилитацию. Он всё такой же худой. Количество трубок в теле значительно уменьшилось, но пациент по-прежнему тяжёлый. Он улыбается и машет рукой, радуясь знакомому лицу среди белых халатов. С интересом оглядывается по сторонам, довольный сменой обстановки после долгих месяцев однообразия. А я не могу избавиться от одной картины перед глазами: маленькая красная машинка, забытая ребёнком на полу…

А ты читал, что подписываешь? Согласие на анестезию: о чём стоит помнить. Перед любой плановой операцией пациент подписывает согласие на анестезию. Это стандартный документ с пустыми графами для ваших данных, в котором указано, какой вид обезболивания планируется использовать. Перед этим врач обязательно проводит беседу: объясняет, что и как будет происходить, отвечает на вопросы и только потом предлагает подписать бумаги. И вроде бы всё ясно. Но давайте задумаемся: многие ли действительно читают, что подписывают? Не пробегают глазами, а вчитываются — осознанно и вдумчиво? Я всегда просила своих пациентов прочитать этот документ внимательно. Не для проформы, а потому что в нём содержится важный момент: любой вид анестезии, даже местная, в случае необходимости может быть переведён в общую. Это не ошибка и не повод для тревоги. Это — предусмотренный шаг безопасности. Если всё идёт по плану, будет ровно тот метод, который вы обсудили с врачом. Но медицина — живая область. Здесь невозможно заранее просчитать всё до мелочей. Операция может измениться по объёму, могут проявиться особенности анатомии, может потребоваться другой подход. Иногда организм реагирует иначе, чем ожидалось. В таких случаях общая анестезия — самый надёжный и управляемый вариант. Именно поэтому при любых отклонениях от запланированного сценария выбор часто делается в её пользу. А в экстренной хирургии она используется практически всегда. Поэтому не удивляйтесь, когда анестезиолог перед операцией просит вас открыть рот. Это не праздное любопытство. Он оценивает, насколько свободны дыхательные пути и как в случае необходимости можно будет обеспечить вентиляцию. Даже если операция планируется на ноге, а вы рассчитывали на спинальную анестезию — врач обязан быть готов ко всему. Это не излишняя перестраховка. Это — профессионализм. И ваша безопасность.

Его убиLа анестезия. Приближается 4 октября — Международный день космоса. При чём здесь анестезиология? Всё дело в том, что академик Сергей Павлович Королёв, великий советский учёный, пионер в ракетостроении, по сути, умер на операционном столе. Впервые я узнала об этом, прочитав рекомендованную одной из подписчиц книгу «Сердце хирурга» Фёдора Углова. В рукописи, без имён, описывается история гибели одного из крупнейших советских учёных. Это было в далёком 1966 году. Анестезиология в СССР только набирала обороты, и даже специальность тогда называлась иначе — врач-наркозник (или «врач-наркотизатор»). Не знаю, насколько в то время были отработаны протоколы и алгоритмы, ведь анестезию проводил молодой врач, и автор делает на это скидку, рассказывая о произошедшем. Но вернёмся к Королёву. Ему было всего 59 лет. Чуть склонный к полноте, крепкий, в самом расцвете карьеры… У него обнаружили полип в прямой кишке. Он немного кровил — этим и выдал себя. Операция намечалась простейшая: удалить полип под местной анестезией. Королёв, занятый до предела, лёг на операцию не сразу. Надеялся, что через пару дней и не вспомнит о проблеме. Однако при удалении образования началось обильное кровотечение. Остановить его не удавалось. Экстренно пришлось расширить объём вмешательства — перейти к лапаротомии, рассечению передней стенки живота. Естественно, возникла необходимость углубить наркоз — перейти на общий. Для этого требовалась интубация: ввести трубку через рот в трахею. Но это не удалось ни практиканту, ни одному из трёх опытных врачей, спешно вызванных на помощь. Распространена версия, что причиной стала старая травма — давний перелом челюсти. Рот Королёва попросту не открывался достаточно широко. А поскольку все рассчитывали на лёгкую, быструю операцию, к общей анестезии никто заранее не готовился. Когда хирурги провели лапаротомию, стало ясно: полип был лишь частью опухоли толстой кишки. Остановить кровотечение можно было только, удалив поражённые ткани. Операция длилась более четырёх часов. Интубировать так и не удалось. Кровопотеря в сочетании с кислородным голоданием привели к смерти Сергея Павловича через полчаса после завершения операции. В официальном сообщении тогда сказали лишь, что у гениального учёного «остановилось сердце». Нет худа без добра. Данный случай послужил толчком для развития отечественной анестезиологии. Сейчас алгоритмы трудной интубации знает каждый ординатор нашей специальности. Эта история напоминает мне: не бывает «простых» анестезий и «лёгких» пациентов. Ты всегда должен быть готов к самому непредсказуемому развитию событий. И нет, к сложностям не привыкаешь.

— Уважаемые пассажиры, если среди вас есть врачи, просим обратиться к бортпроводникам, — объявление было сказано на русском языке, и я изумлённо прислушалась. Ну почему мне так везёт? Я осторожно выглядываю в проход, вытягивая шею. Самолёт Стамбул–Астана турецких авиалиний уже несколько часов в небе. Из Парижа я летела с пересадкой, рейс задержали. На второй самолёт я почти бежала, полёт был ночной. Сон урывками, волнение от задержки… — Dear passengers… — холодным душем фраза заставила моё сердце биться быстрее. Я со вздохом встала с насиженного места, спина отозвалась стоном мгновенно, напомнив о восьми часах полёта, о том, что мне уже далеко не 18, и на ногах я уже почти сутки… Похоже, мне не приснилось. Впереди суета. Пара человек стоит в проходе, молодая женщина лежит на сиденьях, закрыв глаза. Лёгкий макияж, гладкие, аккуратно уложенные волосы, бантик пухлых губ, идеальная стройная фигура. — Здравствуйте, что случилось? — мой голос хриплый от усталости. — Тошнит, слабость и голова кружится, — с готовностью подсказал сидевший рядом на корточках парень, которого я приняла за родственника девушки. — Сколько вам лет? Что-то болит? Когда и что в последний раз вы пили и ели? Есть хронические заболевания? Сахарный диабет? Месячные или беременность? — я задаю вопросы, дожидаюсь ответа, проговариваю следующий. Стандартный анамнез и действия на автомате. — 36 лет, ничего не болит, я ела банан вчера на обед, ничем не болею, месячные через неделю, не беременна, — слабым голосом, не открывая глаз, ответила женщина. Я пощупала пульс. Немного учащённый, но не слабый. Кожа тёплая, губы розовые. Подошла девушка в униформе с тонометром. Парень, которого я приняла за родственника, взял его и начал надевать на руку пациентки. Я запоздало поняла, что это мой коллега, пришедший на помощь первым. Стюардесса обернулась ко мне: — Вы врач? — Да. — Не могли бы вы показать документы, доказывающие, что вы врач? Просто так положено по правилам. — Нет, не могу, — после нескольких безуспешных попыток открыть фото диплома я покачала головой. Тем временем коллега обернулся ко мне: — Тонометр не работает. Я наклонилась. Прибор был старой модели, с грушей. Манжета его была тряпичной и ветхой. Молодой врач надел её наоборот. — Давайте я, — я забрала прибор и быстро накачала грушу. Давление 90/50. Низковатое, но терпимо. — К сожалению, здесь должен находиться только медицинский работник, — стюардесса с сожалением тряхнула головой. Я пожала плечами и развернулась. Уже было видно, что ситуация не критичная. — Но вы можете подсказывать, — торопливо прибавила бортпроводница. — Она сидит на диете, — вдруг сказал молодой человек с соседнего ряда, всё это время внимательно прислушивавшийся к происходящему. — И у неё низкий гемоглобин вроде бы. — Понятно, мы так и подумали. Нужен горячий крепкий чай с сахаром, — я предложила единственное доступное мне средство. Принесли чай, и девушка медленно сделала пару глотков. — Кстати, а какая у вас специальность? — держа стакан с дымящимся напитком и помогая молодой женщине присесть, я обернулась. — Я стоматолог, — тряхнул головой и застенчиво улыбнулся коллега.

Напоили водкой в реанимации. Я не помню, чем болел этот мужчина. Помню только, что ему было около 40–42 лет. Высокий, худощавый. Его привезли в реанимацию из операционной. В хирургическом стационаре это обычная практика: если операция объемная или у пациента есть тяжелые сопутствующие заболевания, после планового вмешательства его переводят в ОРИТ. То есть пациент попадает к нам не потому, что тяжёлый, а потому, что нуждается в наблюдении и уходе. Таким и был герой моего рассказа. Как я уже говорила, не помню ни точного диагноза, ни сути операции. То ли это было протезирование сустава, то ли вмешательство на лёгких… Помню только, что он должен был находиться в ОРИТ несколько дней, и желудочно-кишечный тракт в процессе лечения не задействовался. Делаю на этом акцент — чтобы хоть как-то оправдать то, что произошло дальше (если этому вообще есть оправдание). Привезли мужчину днём, а к вечеру, когда солнце почти село, санитарка принесла передачи от родственников. В тот день шестиместная палата была полной. На прикроватных тумбочках выстроились батареи соков, шуршащие свёртки с едой… Те пациенты, кто был в состоянии, с удовольствием погрузились в изучение посылок. Через несколько минут красная от возмущения медсестра позвала меня к койке вышеупомянутого мужчины. Подойдя ближе, я уловила знакомый запах. В то время при инъекциях ещё использовали этиловый спирт — запах был узнаваемый. Но от пациента пахло так, будто его облили спиртом. Оказалось, что заботливые, душевные родственники (или друзья) передали пациенту водку. Зная правила стационара, предусмотрительные люди использовали подходящую тару — полуторалитровую бутылку из-под минеральной воды. Бутылка была полная. Несколько глотков, впрочем, уже успели перекочевать в желудок пациента. Сам виновник лежал на кровати с невинной улыбкой. Он так и не выдал того, кто передал ему «огненную воду». Несмотря на его  возмущенные протесты, содержимое бутылки было немедленно и безжалостно отправлено в канализацию.