Будни анестезиолога-реаниматолога

— Здравствуйте. Вас что-то беспокоит? — ранним утром я вошла в палату принимать смену. Он лежал так вольно, будто находился и не в реанимации вовсе. Рука небрежно закинута за голову, одна нога покоится на колене другой. Он смотрит на меня с лёгким любопытством — как человек, которого ничто не тревожит. Во всей его позе была расслабленность отпускника: словно под ним не белые простыни, а лежак на тёплом морском берегу, а я — надоедливая официантка, принесшая коктейль, который оказался недостаточно холодным. Он совсем не походил на типичного наркозависимого. Высокий. Широкоплечий. Пятьдесят шесть лет — и ни следа измождённости. Мышцы рельефно выступают под загорелой кожей. Аккуратная стрижка, короткая борода — густая, тёмная, лишь слегка тронутая сединой. В моём представлении так могли выглядеть обитатели Олимпа. Идеальную картину нарушал разве что длинный шрам на груди. Но разве у богов не бывает своих изъянов? Если не знать его историю, никто бы и не подумал, что под этой оболочкой скрыта целая пропасть. Его привезли к нам с тяжёлой почечной недостаточностью. Цифры анализов были такими, что его сразу отправили на диализ — аппарат искусственной почки. В таких случаях для контроля мочи устанавливают катетер. Пациент потребовал, чтобы его усыпили на время процедуры. И вы уже догадываетесь, чем именно он хотел, чтобы его «усыпили». Когда искали и катетеризировали перифеческую вену, он чуть слышно предложил врачу круглую сумму— деньги за опиоидные препараты. Многолетнее употребление запрещенных веществ разрушило не только почки. Он болеет ВИЧ, гепатитом С, бактериальным эндокардитом… Когда много лет вводишь иголкой себе вещества, не заботясь о стерильности, бактерии выбирают самое «лакомое» место — сердце. Восемь лет назад ему уже меняли один из клапанов. Но, судя по его просьбам, несмотря на риск инфаркта, пересаженный клапан, отказ почек и список диагнозов, длиной в страницу… наркотики всё ещё остаются на вершине его личной шкалы приоритетов

— Нам нужен реаниматолог в пульмонологию! После звонка профильного врача я спустилась в отделение. В палате суета. В тесном пространстве с четырьмя койками практически негде не то что развернуться — просто даже стоять. У койки пациента меня уже ждёт врач-пульмонолог. Мужчина, лет сорока с небольшим, сидит на койке. Одышка, синие губы. Высокий и сухощавый. — Что случилось? — я беру протянутый коллегой пульсоксиметр. — У него начался психоз, — чтобы не услышал мужчина, шепчет мне наскоро врач. — После длительного приёма алкоголя. Я поворачиваюсь к пациенту: — Что вас беспокоит? — пытаюсь нацепить прищепку датчика на палец своему подопечному. — Кто это?! — громко кричит и резко подскакивает сидящий, испуганно тыча указательным пальцем в дверной проём. Пульсоксиметр с жалобным стуком укатывается под койку. Я оборачиваюсь к двери. В тёмном прямоугольнике коридора маячит испуганное лицо медсестры. — Это просто медсестра. А вы что подумали? — Да, точно, извините. Мне мерещится… — Вы алкоголь давно пили? — Позавчера. — Сколько? — 250 утром и 250 вечером. — Водку или пиво? — Не-е-е, — мужчина посмотрел на меня с возмущением, — я только «клюковку» пью. — И как часто? — вопрос был риторическим, просто мне нужно время, чтобы измерить давление. — Каждый день, — почти с гордостью возвестил мужчина. — Он стабилен, — я повернулась к терапевту. — Аааааааа , Аааа! — взвыл пациент, бросился навзничь и пополз в тесном пространстве между койками. — Что это? ЧТО?! — он исступлённо тычет пальцем в пустой угол палаты. Глаза его абсолютно безумные. — Давайте мне кого-нибудь на подмогу и каталку срочно! — громко сказала я в коридор. В проёме кто-то кивнул и исчез. — Отъеб….сь от меня, уроды!!! — мужчина внезапно встал, схватил стойку от системы и начал вращать ею над головой, приняв оборонительную позицию. В этот момент я как будто увидела себя со стороны. Маленькая палата. Две фигуры в белом жмутся в проходе у окна, а спасительный выход перекрыт человеком, до плеча которого не достаёт ни одна из нас… Он то вращает, то держит наперевес стойку, которая в его руках похожа на трезубец Нептуна, заканчивающийся четырьмя металлическими навершиями для крепления систем… В глазах его плещется животный ужас. — Юра, вы в больнице, — когда волнуюсь, я начинаю тараторить всё подряд, — вам надо успокоиться. Я поднимаю руки и стараюсь говорить внятно и четко. Некоторое время мужчина смотрит на нас и не видит. Он дышит через рот часто и быстро, как рыба, выброшенная на сушу. Затем руки, судорожно сжимавшие стойку, опустились. Колени подогнулись и пациент буквально рухнул и остался сидеть на кровати. Кулаки разжались, и стойка с глухим стуком упала на пол. Я быстро схватила её и выбросила в коридор. — Мы сейчас поедем на рентген, хорошо? — я продолжала тараторить всякую чушь и одновременно кивнула людям, ждавшим у дверей. Быстро вкатилась каталка. Вспышка агрессии отняла у пациента последние силы. Он почти не сопротивлялся, когда мы поставили снотворное и проводили его в ОРИТ. А я поймала себя на мысли, что происшедшее заняло всего лишь пару десятков секунд. Я даже не успела испугаться.

«Я виновата, что она всё ещё жива» — Она схватила меня за руку с такой силой, что мои пальцы побелели. — Что я вам сделала? Это вы виноваты, что я здесь! Мне нужно домой! — по её щекам катятся слёзы. — Сделайте хоть что-нибудь… Меня должны отпустить, — она ослабляет хватку и начинает гладить мою ладонь. — Скажите мужу, что я больше не могу здесь находиться! Прозрачная кожа, почти эльфийское, вытянутое бледное лицо с заострёнными скулами залито слезами. На виске часто и упрямо бьётся тонкий живчик… На следующий день, когда приходит муж, он держит её тонкое запястье — лёгкое, как птичья лапка. По сравнению с ней он кажется великаном. — Потерпи. Здесь ведь круглосуточное наблюдение, уход, врачи… А дома как? Вдруг тебе станет хуже? Солнышко, потерпи, — муж пытается улыбнуться дрожащими губами, но получается плохо. Женщина отворачивается. Её глаза из обиженных становятся злыми. — Я. Хочу. Домой. Когда вы меня заберёте? Мне надоело здесь находиться. Здесь никто ничего не делает. Я просто лежу — и всё. С тем же успехом могу быть и дома, — голос её еле слышен от слабости. Она делает паузы, чтобы набраться сил, но тон остаётся неизменным. Муж кивает, обещает подумать и уходит. Чтобы завтра снова прийти и держать её за руку. Ей чуть больше пятидесяти. Волосы почти не тронуты сединой. Её дочери — чуть за двадцать. Она ещё не до конца осознала, что происходит с матерью. Несколько месяцев назад женщине поставили диагноз — рак. После лапароскопии выяснилось, что злокачественные клетки распространились по серозным оболочкам организма. Множественные опухолевые очаги в животе, лёгких… Ей поставили четвёртую, конечную стадию. Некоторое время проводили химиотерапию, но из-за тяжёлых осложнений лечение пришлось прекратить. Недавно её привезла скорая — из-за большого количества жидкости рядом с лёгким. Жидкость откачали. По анализам оказалось, что и она злокачественная. Теперь пациентка получает лишь симптоматическую, поддерживающую терапию. С таким диагнозом, к сожалению, мы ничего больше сделать не можем. Каждый день женщина просит семью отпустить её домой. Каждый день родственники обещают «подумать». И каждый день я слышу от неё проклятия. Это ведь я не отпускаю её к семье. Это я виновата, что она всё ещё здесь, в стенах больницы. Каждый день я вижу, как она угасает — как огонь в её глазах постепенно меркнет, а взгляд затягивается туманом забвения. Она всё чаще теряет связь с реальностью, уходит в свой параллельный мир… Уже ничего не требует, едва реагирует на приход близких. Последнее ругательство я услышала от неё два дня назад.

Это выглядело очевидно, но оказалось… Её привезли днём, экстренно, подняв из приёмного отделения. Диагноз — эпилепсия, непрекращающиеся судороги. Скорая уже ввела большую дозу противосудорожных, но, по словам медиков, приступ не прекращался. Ей около тридцати. Стройная, красивая, всё тело покрыто татуировками — синие узоры будто текут по коже, превращая её в живую картину. На лице — пухлые, точёные губы, густые наращенные ресницы, отбрасывающие тень на большие тёмные глаза. Она выгибается на каталке, словно пытаясь взлететь, трясущиеся руки широко раскинуты в стороны, как крылья. Но при этом глаза полуоткрыты, взгляд остается осмысленным, спокойным. Она, несмотря на дрожь, самостоятельно перекладывается на функциональную кровать, внимательно оглядывая меня и палату... -Набирайте сибазон на десятку,- медсестра вскрывает ампулу, набирает лекарство и разбавляет его Физиологическим раствором до 10 мл. Когда бензодиазепин заструился по ее венам, она лишь на пару секунд прикрыла глаза, дрожь прекращается… Белые простыни. Тонкая рука с длинными ногтями с желтым лаком… Манжета монитора на запястье. — Не сгибай руку, — медсестра аккуратно фиксирует пластырь. Девушка медленно кивает. — Что-то беспокоит? — спрашиваю я по привычке, хотя ответ очевиден. — Только голова… — голос тихий, затуманенный. После такой дозы медикаментов это чудо, что она вообще говорит. Я бы была в глубоком наркозе. Убедившись, что все в норме, иду в ординаторскую и вызываю невролога. Через несколько минут заведующая отделением входит стремительным шагом, сжимая в пальцах рефлекторный молоточек. — Это не статус, — говорит она.— Эпилептический статус таким не бывает. Пациентка в сознании, ориентирована. И при этом ее всё ещё трясёт. — Знаю, — отвечаю я, продолжая стучать по клавиатуре. — Я уже видела такое. — Хорошо, — коротко кивает врач. — Только непонятно зачем. Осмотр занесу в нашу папку . Мне тоже это не ясно, но и выяснять сейчас это я не собираюсь. В истории болезни — длинная жизнь, начавшаяся с падения из окна пятого этажа, когда малышке было всего полтора года. Трепанация, металлическая пластина, посттравматическая эпилепсия. Годы лечения, десятки таблеток, подбор препаратов. Сейчас она на максимальных дозах.

Никогда не надо так делать. Это было во время моей практики на скорой в студенчестве. Мы поехали на вызов с реанимационной бригадой — поводом была неукротимая рвота у беременной. Молодая женщина, 24 года, срок — 37–38 недель. Ребёнок первый и желанный. Ей выставили показания к кесареву сечению. Не помню, что стало мотивом — кажется, узкий таз. Она хотела родить естественно, даже разработала стратегию: решила, что поедет “сдаваться” в больницу, когда роды будут в самом разгаре, и кесарить будет уже поздно. Схватки начались поздно вечером. Сначала всё шло отлично. Женщина знала, что её ждёт, и осталась дома. Через несколько часов отошли воды. Схватки стали реже, боль — интенсивнее, но будущая мама не спешила ехать к врачам: страх операции и желание родить самой пересилили здравый рассудок. Гражданский муж вызвал скорую, потому что у женщины началась безудержная рвота. К тому времени безводный период длился более 70 часов. Малыш перестал шевелиться около двух дней назад… Все эти сведения свалились на нас уже на месте. Худенькая, в хлопковом халате в цветочек и пушистых тапочках, молодая женщина устало брела из угла в угол комнаты, волоча ноги. Она громко стонала, а муж в это время сидел на кухне. Майка болталась на тощих плечах. В его позе сквозила растерянность. Обеспечив сосудистый доступ и измерив все показатели, мы в спешном порядке повезли женщину в стационар. Даже тогда она не сразу согласилась ехать к медикам. Помню, что у пациентки уже была температура. Невысокая — около 37,5 °C. Остальные значения были стабильными. Обычно, когда мы едем на выезд и состояние больного позволяет, мы болтаем — о погоде, о скором перерыве, о тактике лечения… В тот раз в машине все молчали, лишь заунывный вой мигалок нарушал тишину. Мы довезли женщину в стационар и передали коллегам. Они были предупреждены заранее, и пациентку экстренно подали в операционную. Счастливого хэппи-энда у этой истории не получилось. Ребёнок — мальчик — погиб внутриутробно. Из-за длительного безводного периода в родовые пути попала инфекция. Матку пришлось удалить. Сама молодая женщина чуть не умерла от заражения крови. Долго пролежала в больнице и выписалась спустя два месяца.

Я тоже не верила в такое, пока не увидела выписку. Она сидит на функциональной кровати. 59 лет, невысокая, склонная к полноте. Круглые щёки с румянцем, аккуратный маникюр в бежевых тонах, вьющиеся каштановые волосы, брови удивлённо приподняты. Я подхожу к койке: — Здравствуйте, что-то беспокоит? — Ничего, — слабо улыбается она. — Слабость сильная. Внешне по женщине не видно, что она больна. Небольшая одышка — и всё. Только одно выдаёт в ней тяжёлый диагноз: кончик назогастрального зонда, тонкая трубка, змейкой сползающий из носа. Пациентка, забывшись, постоянно трогает его, удивлённо скашивает глаза, потом вспоминает и убирает руку. Зонд удалять категорически запрещено: по нему женщина получает специальную питательную смесь. Есть через рот она не может. Час назад мы с медсестрой поймали пациентку за руку — она упоённо тащила мешавший шланг из носа. Убеждения, уговоры и увещевания помогают, но ненадолго: через пару часов история повторится. Я снимаю фонендоскоп с шеи, вставляю оливы в уши. От прикосновения мембраны пациентка ежится: — Холодная. — Подышите глубоко, — на автомате провожу осмотр. Правое лёгкое почти не дышит. Его слышно только в верхних отделах. Снизу оно зловеще молчит. Закончив, я иду в ординаторскую. Несмотря на то что Анна поступила только вчера, её история уже имеет изрядную толщину — стопка безликих выписок… Зонд ей поставили в другой больнице. К нам она приехала уже с ним — и с большим количеством жидкости, скопившейся рядом с правым лёгким и не дававшей ему нормально дышать. Жидкость, около литра, у нас убрали, сделав пункцию. Лёгкое частично расправилось. Я перелистываю белые страницы: вот заключение компьютерной томографии недельной давности. Вот ещё одно — сделанное месяц назад. Последним идёт лист с диагнозом: Злокачественная опухоль нижнего отдела пищевода. Метастазы в печень, обе почки, средостение. Очаг в позвонке почти полностью разрушил последний. Несколько образований в головном мозге с распадом сделали снимок головы похожим на швейцарский сыр. Прогрессирующий отёк мозга привёл пока только к эмоционально-волевому расстройству и частичному параличу левой руки. Время — как песок: пытаешься схватить горстью побольше, есть миг торжества, когда кулак крепко сжат, а потом открываешь ладонь — и песок утекает сквозь пальцы… Болезнь в конце пути подарила ей милость. Анне не больно, и она не понимает, что песчинки её жизни ветер уже подхватил и унёс.