С чистого листа. Мистика, фэнтези

Святки отшумели, отзвенели колокольчиками на дугах конных троек, отпели колядками под заледенелыми окнами. А вслед за ними отгремела никем не жданная свадьба кузнеца Демида и первой красавицы Рады. Деревня, уставшая от долгих гуляний, постепенно возвращалась к привычному, размеренному зимнему быту. Только снег вокруг стал словно бы ещё белее, а морозы ударили с новой, пугающей силой — такой, что по ночам трещали брёвна в стенах старых изб. Начало истории Но в доме кузнеца Демида царили тишина и густое тепло...

Утро выдалось ясным и режуще-морозным. Солнце, холодное и бледное, пробилось сквозь заледенелое оконце избы, мазнув золотистым лучом по лицу спящей девушки. Начало истории Она открыла глаза. В груди что-то ритмично, тяжело ухало — тук-тук, тук-тук. Этот звук оглушал, пугал и приводил в дикий, первобытный восторг. Дух, веками знавший лишь звенящую тишину ледяных пустошей, теперь лежал на пуховой перине и слушал, как по его новым, тоненьким венам с гулом бежит горячая кровь. В избе было жарко натоплено...

Холод был нестерпимым. Он не просто обжигал кожу — он мгновенно, до самых костей выстудил всё тело, заставив Раду задохнуться от боли. Девушка вскрикнула, но звук потонул в глухом, низком гуле, исходящем от зеркала. Начало истории Она рванулась назад всем телом, пытаясь вырвать руку из железной хватки существа, но ледяные пальцы Духа держали её крепко. Тот, кто ещё секунду назад казался ей прекрасным видением, теперь тянул её к себе, прямо в серебряную рябь стекла. Лицо юноши в зеркале исказилось довольной ухмылкой, как у хищника, поймавшего долгожданную добычу...

Тяжёлая, рассохшаяся дверь старой бани поддалась не сразу. Раде пришлось навалиться на неё всем телом, сбивая намертво примёрзший к порогу лед. Дверь со стоном, похожим на человеческий вздох, отворилась, впуская девушку в непроглядную темень. Начало Внутри пахло стылой сажей, гнилым деревом и прелыми берёзовыми листьями от старых веников. Здесь не было ни печного тепла, ни запаха свежего хлеба — только глухой, застоявшийся холод. Ветер снаружи с силой захлопнул за Радой дверь, будто отрезая путь назад...

Изба бабки Марфы, стоявшая на самом краю деревни, была жарко натоплена. Пахло берёзовыми вениками, душицей, что сушилась под потолком, и растопленным воском. На Святки здесь всегда собирались незамужние девки: Марфа жила одна, нрава была нестрогого и разрешала молодёжи шушукаться по углам да судьбу пытать. Начало истории В горнице царил полумрак. Лучины отбрасывали на бревенчатые стены длинные, пляшущие тени, отчего казалось, будто в углах прячется кто-то невидимый, подслушивая девичьи секреты. Девчата,...

Зима в тот год выдалась лютая, трескучая. Снег под валенками скрипел так звонко, что, казалось, на другом конце деревни слышно. Мороз щипал за щёки, разрисовывал окна изб причудливыми белыми папоротниками да выстуживал сени. Но молодым холода были нипочём. Ведь на дворе стояли Святки — самое веселое, самое шумное и колдовское время в году. Время, когда парни гурьбой ходили колядовать, выпрашивая у хозяек пироги да сладости, а девки, замирая от сладкого ужаса, шептались по углам о суженых. Рада стояла у резного крыльца своего дома и недовольно поправляла пуховый платок на плечах...

Голос был чужим. Он царапал горло, как сухая корка, но с каждым выдохом становился всё увереннее, всё чище. Я не знала слов. Да и какие слова нужны горю, которое старше любых слов? Зажмурившись, я пела звуками. Я пела гудением шмеля в летний полдень, когда мир замирает от зноя. Я пела плеском воды о борт лодки. Я пела скрипом снега под валенками, когда возвращаешься домой в тепло. Начало истории Лихо лежало, уткнувшись мне в плечо. Его тяжёлое дыхание опаляло мою шею, но я не отстранялась. «А-а-а...

Лихо замерло. Его длинные, скрюченные пальцы, похожие на обгорелые ветки, остановились в вершке от моего лица. Я держала перед собой ломоть хлеба. Рука моя дрожала, но я не отводила её. Начало истории Существо долго смотрело на хлеб. Потом перевело взгляд на меня. В его единственном, мутном и бездонном, глазу мелькнуло что-то похожее на недоумение. Словно оно забыло, или вовсе не знало, что такое хлеб. Словно испокон веков ему никто ничего не предлагал. Его только проклинали и бежали от него без оглядки...

Дорога к болоту была старой, забытой, как дурной сон. Когда-то здесь возили торф, но потом люди перестали сюда ходить, перестали за гатью следить, она и прогнила. Теперь тут хозяйничали только кривые ивы да острая, как бритва, осока. Начало истории Парни тащили меня молча. Они не смотрели на меня, старались даже не касаться моей кожи лишний раз, будто я уже была мёртвой или заразной. Один держал за рукав рубахи, другой подталкивал в спину, когда я спотыкалась. Я не вырывалась. Смысла не было. Вокруг — топь...

Оно двинулось. Не пошло — поплыло над землёй, едва касаясь побуревшей травы рваными полами своего одеяния. Я стояла, вжавшись спиной в мокрый плетень, затаив дыхание. Мне казалось, если я выдохну, этот серый клуб дыма заметит меня, повернёт свою безликую голову и... И тогда конец. Начало истории Но фигура проплыла мимо. Вблизи Лихо казалось ещё огромнее, и веяло от него не холодом, а какой-то затхлой сыростью, словно открыли погреб, где сгнила вся картошка. И тишина. Страшная, ватная тишина плыла вместе с ним...

Осень в Гнилом Куте умирала долго и мучительно. Она не вспыхивала золотом, как в других краях, а сразу ложилась на землю бурой гнилью, пропитывала воздух запахом прелых листьев и стоячей воды. Солнце, если и показывалось, было бледным, словно бельмо на глазу слепого старика. Я сидела на крыльце мельницы, обхватив колени руками, и слушала. Для всех остальных в деревне я была пустой. «Блаженная», — говорили бабы, крестясь. «Немая дура», — сплевывала мельничиха Аграфена, проходя мимо с тяжёлыми ведрами...

Весна накрыла лес, словно кто-то открыл заслонку печи. За одну ночь снега, которые лежали метровым саваном, осели, потемнели и превратились в бурные ручьи, смывающие в овраги грязь и память о Зиме. Лес, оглушённый и израненный морозом, жадно пил воду, залечивая раны. Начало истории Первая часть дилогии Яромила поправлялась долго. Тень Царицы оставила на ней неизгладимые следы. Широкая седая прядь у левого виска, там, где венец впивался глубже всего, не потемнела даже спустя месяцы. А в её глазах,...