Саперави

Вот ведь как бывает в жизни — пустяк, а сколько хлопот! Серёжа мой, золотые руки, главный добытчик, в одно прекрасное утро паспорт потерял. Где — неизвестно. Может, в гараже, среди бумаг, когда смотрел чертежи, может, выпал, когда на базар ездил. А без него теперь как без рук. Все счета у него на паспорт старые заведены, в сберкнижке той, советской ещё. В банке только руками разводят: «Идентифицировать личность не можем, ждите новый документ». А там, на том счёте, отложено — на черный день, на ремонт машины, ну, ты понимаешь. И лежит теперь клад, а взять нельзя. Сидит мой богатырь, по столу пальцами барабанит, брови чёрные сдвинуты. Но знаете, что я в нём больше всего люблю? Он никогда бедой не давится. Не ноет, не киснет. Взял, да в ту же субботу принёс мне сюрприз. Зашёл с сумкой, глаза хитрые. «Ирин,— говорит, — раз у нас доступ к капиталу временно приостановлен, будем инвестировать в настроение». И достаёт оттуда…бутылку мангового шампанского! Такого цвета, как закат тропический. И воняет, прости господи, не рыбой, а вяленым лещом — целого, ароматного, в газетку завёрнутого. «Это, — говорит, — чтобы душа пела и чтобы под неё было что погрызть». Мы сели на кухне. Он налил это яркое шампанское в простые гранёные стаканы, леща разломил — жирный, вкусный. И сидим, смеёмся. Про паспорт, про банк, про то, как он полдня по всем кабинетам бегал. А потом он смотрит на меня так пристально и говорит: «А глаза у тебя сегодня как-то блекло». И пошёл, отыскал где-то в закромах маленькую коробочку с тенями. Знаете, какие? Фиолетовые. Прямо в цвет моих сапожек резиновых, вы же помните! «Закрой глаза»,— сказал. И я закрыла. Чувствую, его тёплые, шершавые от работы пальцы аккуратно, как кисточкой, ведут по веку. Дыхание его ровное, сосредоточенное. Он красит мне глаза, мой Серёжа, который гайки крутит и бетон мешает. И делает это с такой серьёзностью, будто самое важное в мире дело выполняет. А потом отошёл, посмотрел и улыбнулся своей редкой, сокровенной улыбкой, которая только мне одной бывает. «Вот теперь красавица.Теперь всё в порядке». Сидит он потом в своём милом, тёплом халате, байковом, в клетку, весь такой домашний, уютный. Похож на большого, доброго медведя. А на столе уже не шампанское, а чай в подстаканнике стучит. Говорит: «Ничего, документы сделаем. Деньги никуда не денутся. Главное — чтоб ты не тужила». И я знаю, что это правда. Потому что он — человек-скала. У него даже будильник такой же — железный, советский, с двумя колокольчиками. Он каждое утро срабатывает с такой металлической, неумолимой уверенностью, будто сама судьба звонит. Никогда не подводил. Как и Серёжа. Так что пусть себе паспорт потерялся. Мы с ним под фиолетовыми глазами, под манговое шампанское и под треск вяленой рыбы ещё не одну бучу переживём. Лишь бы вместе.

Серёжа до сих пор в сердцах вспоминает ту историю. Ирина Анатольевна собралась, как обычно, вечерком — «Пойду с Белкой в центр, пройдёмся, воздухом подышим». Взяла сумочку, поводок, и вышла. А вернулась… только через три дня. Сергей, человек действия, уже к концу первого вечера забеспокоился. К ночи тревога переросла в панику. Объехал на своей «буханке» все знакомые места в Нижнем Чиру и окрестностях: и магазин, и подругу её, и даже родственников на соседней улице. Никто не видел. Милицию стеснялся беспокоить — думал, вот-вот объявится. На второй день поиски стали отчаянными. Обшарил все тропинки , заглядывал в каждый двор. А нашёл в итоге… не её. Вернулся он домой поздно, уставший и злой, сунул руку в верхний шкаф в прихожей за фуфайкой — и наткнулся на прохладное стекло. Вытащил полулитровую бутыль самогона, над горлышком которой была аккуратно натянута тряпочка. Стоял, смотрел на неё, и смеяться хотелось, и плакать. Видимо, Ирина Анатольевна припрятала на «особый случай». Ну, случай и правда выдался особый. Делать нечего, налил грамм сто, выпил за её здоровье и чтобы нервы успокоить. А потом лег и уснул как убитый. А наутро дверь скрипнула. На пороге стояла Ирина Анатольевна, сияющая, с полной сеткой продуктов, а Белка, виновато виляя хвостом, юркнула в дом. —Сереженька, не ругайся! — заговорила она ещё с порога. — Я, понимаешь, с Белкой шла мимо дома Марфы Семёновны, а оттуда такой запах пошёл… Ну, знаешь, сало, с чесночком, с перчиком… Тот самый, любимый! Ну как я могла пройти мимо? Оказалось, она зашла «на минуточку», а там завязалась душевная беседа. Марфа Семёновна как раз сало солила, но всё не так, по мнению Ирины Анатольевны. Пришлось её учить — как соль крупную брать, как лаврушку ломать, как под гнёт правильно укладывать. Потом разговорились о жизни. Чай пили, потом оладьи из воды, муки и щепотки соды ели — «Вот, Серёжа, научила её, как в голодные годы делали, вкусно же!». А там и ночь наступила, осталась ночевать. — А на следующий день, — продолжала Ирина Анатольевна, разгружая сетку, — разговорились мы о детях, о пенсиях... И о поклонниках моих вспомнили. Ну, я ей рассказываю, как они мало стали высылать, скупердяи. Раньше-то хоть на сапоги фиолетовые хватало, а теперь — на кетчуп да на проезд. Вот и засиделись, обсуждали, как их стимулировать… А телефон, ты прости, дома забыла. Да и Белке у Марфы хорошо было, косточку ей дали. Сергей слушал, смотрел на её оживлённое лицо, на эту самодельную «гостинку» из сетки, потом на пустую бутыль из-под самогона в углу… Вздохнул глубоко, подошёл, обнял свою благоверную. —Ладно уж, хозяйка. Раз сало правильно засолила и оладьям научила… Иди щи доваривай. Она звонко рассмеялась и потопала на кухню, уже представляя, как будет рассказывать эту историю всем подругам. А Сергей поймал себя на мысли, что эти три дня поисков, отчаяния и самогона он теперь не променяет ни на что — потому что в конце этой истории она всё-таки вернулась. С салом, с байками и со своей неисправимой, бурлящей жизнью.

Как же хорошо было в тот день! Мы с Ириной Анатольевной решили прогуляться до магазина в нашей станице Нижний Чир. В магазине, среди обычных бакалейных рядов, её взгляд словно магнитом притянуло нечто особенное — пара резиновых сапог сочного фиолетового цвета. «Ой, смотри-ка, как мои любимые фиалки!» — воскликнула она, и её глаза загорелись по-детски. Покупка была совершена незамедлительно. Обратная дорога превратилась в праздник. Ирина Анатольевна, счастливая, как школьница, напялила новые сапожки прямо на пороге и пошла, а вернее, побежала, выбирая самые соблазнительные лужи. «Хлюп-хлюп!» — весело раздавалось на всю улицу, а она смеялась, высоко подпрыгивая, чтобы брызги летели фонтаном. Я шла рядом и улыбалась, глядя на эту простую и такую искреннюю радость. Но мы не забыли и про дело. В сетке кроме сапог аккуратно лежала бутылка кетчупа — важный стратегический ингредиент. «Готовим сегодня щи Сереже, — сказала Ирина Анатольевна, вытирая мокрые сапоги о придорожную траву. — Наш-то главный добытчик, золотые руки. Всё умеет и всё может. Надо его покрепче накормить». И правда, её Сергей — человек-гора, мастер на все руки. Дом всегда в порядке, техника слушается, и ни одна проблема в хозяйстве не устоит перед его смекалкой. А ещё у него есть фирменный, почти мистический талант — его будильник. Не просто пиликает, а срабатывает каждую ночь с точностью швейцарского хронометра, никогда не промахивается и поднимает его в одно и то же время, будто давая старт новому трудовому дню. Вернувшись, мы закатали рукава. На кухне запахло пассерованным луком, капустой и салом. Ирина Анатольевна, всё ещё в своих фиолетовых сапогах, ловко управлялась у плиты, добавляя в кастрюлю ложку того самого кетчупа для богатого вкуса. А я думала, как здорово, что есть такие простые дни: лужи, новые сапоги, щи для любимого мужа и эта тихая, надёжная жизнь, которую Сережа каждое утро начинает со своего неумолимого, верного будильника.

Музыка – из старенького магнитофона, батарейки сели, но ему всё нипочём. Играет что-то про «калина-малина». Стол пуст, кроме штофа с солнечным самогоном и тарелки с последним, сакральным ломтиком сала. Мы с Ириной Анатольевной – в центре двора. Она – в цветном халате и тапочках, я – в кроссовках на шнурках, которые вот-вот развяжутся. Наши руки. Это отдельная история. В правой у каждого– по стопке. Мера ритма. При припеве взлетает вверх, и самогон, поймав луну, вспыхивает звездой. В левой– по куску сала на чёрном хлебе. Наш бубен и главный перекус. Мы отплясываем «цыганочку», а сало в такт плывёт по воздуху, размазывая жирный след счастья по пальцам. Мы не танцуем. Мы парим. Я пытаюсь закрутить её в вальсе, а она меня – в каком-то станичном присяду, от которого трещат колени. Мы смеёмся. В глазах – отблески самогона, в душе – тихая, вселенская уверенность, что мы сейчас отпляшем этот танец лучше всех на свете. А вокруг хлопают, подвывают, Серёжа бьёт в ложки. И кажется, что так и надо: с салом в левой руке, с искрой в правой и с подругой, которая умеет пилить дрова и крутить в воздухе халат, как цыганскую юбку. Музыка кончается. Мы стоим, обнявшись, дышим паром на холодном воздухе и одновременно откусываем от своего хлеба с салом. Оно – самое вкусное за все три дня. Потому что добыто в танце. И запито звёздами.

Музыка – из старенького магнитофона, батарейки сели, но ему всё нипочём. Играет что-то про «калина-малина». Стол пуст, кроме штофа с солнечным самогоном и тарелки с последним, сакральным ломтиком сала. Мы с Ириной Анатольевной – в центре двора. Она – в цветном халате и тапочках, я – в кроссовках на шнурках, которые вот-вот развяжутся. Наши руки. Это отдельная история. В правой у каждого– по стопке. Мера ритма. При припеве взлетает вверх, и самогон, поймав луну, вспыхивает звездой. В левой– по куску сала на чёрном хлебе. Наш бубен и главный перекус. Мы отплясываем «цыганочку», а сало в такт плывёт по воздуху, размазывая жирный след счастья по пальцам. Мы не танцуем. Мы парим. Я пытаюсь закрутить её в вальсе, а она меня – в каком-то станичном присяду, от которого трещат колени. Мы смеёмся. В глазах – отблески самогона, в душе – тихая, вселенская уверенность, что мы сейчас отпляшем этот танец лучше всех на свете. А вокруг хлопают, подвывают, Серёжа бьёт в ложки. И кажется, что так и надо: с салом в левой руке, с искрой в правой и с подругой, которая умеет пилить дрова и крутить в воздухе халат, как цыганскую юбку. Музыка кончается. Мы стоим, обнявшись, дышим паром на холодном воздухе и одновременно откусываем от своего хлеба с салом. Оно – самое вкусное за все три дня. Потому что добыто в танце. И запито звёздами.

Станичный десант, или Сало всему голова В Нижний Чир я приехала на выходные к родне, с одним маленьким рюкзаком и одной большой «деревенькой» на всякий пожарный случай. А пожарный случай, как известно, случается всегда. Во дворе у тётки, где я рубила лук на салат, появилась она — Ирина Анатольевна, соседка с гигантской кастрюлей под мышкой. Женщина с лицом хозяйственного полководца. —Слышала, ты из города! — громко объявила она, как будто обнаружила экспедицию. — А у нас тут без дела скучно. Поможешь сало варить? У Серёжи, мужа моего, свинина своя, второй день умоляет! Отказаться было нельзя.В станице отказываться от участия в саловарении — всё равно что объявить себя человеком не от мира сего. Через полчаса я сидела на кухне в просторном доме Ирины Анатольевны перед горой белоснежного шпига. Рядом, с важным видом дегустатора, сидел её Серёжа — мужчина крепкий, молчаливый, с руками, привыкшими к делу. Он натирал солью с перцем и толчёным чесноком, а я нарезала сало на аккуратные кубики. —Ты, главное, чтоб в шкурку, — учил меня Серёжа единственными за вечер словами. — Шкурка — лицо сала. Ирина Анатольевна правила процессом,как дирижёр: —Воды больше! Лаврушку! Не туда, дочка, не туда ставь! Кастрюля на плите зашипела и забулькала.По кухне пополз дурманящий, чесночно-мясной дух — запах абсолютного счастья и домашнего уюта. Через два часа сало было готово. Золотистое, прозрачное, упругое. Его выложили на блюдо. На столе появились чёрный хлеб, горчица и маринованные огурцы с грядки. И тут Ирина Анатольевна посмотрела на меня с хитринкой: —Ну что, сало есть, а смывать его чем будем? Городским компотом? Я поняла намёк.Достала из рюкзака свою «деревеньку». Бутылка с рубиновой ягодкой легла на стол со звонким, многообещающим стуком. —О-о-о! — с профессиональной оценкой в голосе протянул Серёжа, и его лицо впервые расплылось в улыбке. — Знатная ягодка! И пошло-поехало. Отрезали ломтик сала на хрустящий хлеб, посыпали лучком. Звенели рюмки. —За знакомство! За станицу! За правильное сало! «Деревенька»оказалась на редкость ладной — мягкой, ядрёной, с долгим послевкусием. Она не била, а обнимала тепло. А сало… Это сало было лучшим в моей жизни. Нежным, тающим, с хрустящей, пропахшей дымком шкуркой. Мы сидели за столом до темноты. Ирина Анатольевна рассказывала байки про станицу, Серёжа кивал и подливал, а я чувствовала, как городская суета растворяется в этом простом и таком правильном вечере: в аромате специй, тёплом свете лампы, звоне стекла и неписаном законе гостеприимства. Вывод я сделала простой:лучшее в жизни — это чужое сало, своя «деревенька» и новые друзья в Нижнем Чире. Остальное — суета.

Шесть часов за веточкой, или Деревенька в тумане Всё началось с простой мысли после смены: «А не взять ли деревеньки?» Не той, что с домиками, а той, что в литровой бутылке с ягодкой на дне. Магазин молчал, как партизан. Значит, план «Б»: соседи. Первый заход – к тёте Люде с первого. Тётя Люда, заслышав кодовое слово «деревенька», замахала руками, будто от неё дымом потянуло: «Ой, я, милка, на строгом! Мне врач — ни-ни. А ты к Петровичу сходи, он дачник!» Петрович, оказалось, дачник продвинутый. Вместо деревеньки он полчаса рассказывал про pH почвы для голубики. Вырвалась, чувствуя себя агрономом-неудачником. Второй круг – Сергей с пятого. Дверь открыла его жена, Наталья. «Серёги нет», — сказала она, а её взгляд добавил: «И не будет, если я тебя с этим вопросом замечу». Шёпотом, уже из-за притворённой двери, выдала: «В синем гараже спроси… в конце ряда». Я почувствовала себя агентом на конспиративной явке. Синий гараж. Там пахло бензином, мужским по́том и тайной. «Деревеньку? — переспросил бородач, вылезая из-под «Жигулей». — У Сереги Рыжего. А он… в красном ряду. Или у Валеры. Но Валера — в командировке». Информационный тупик. Я уже мысленно прощалась с идеей, представляя, как вся моя деревенька уплывает в красный ряд гаражного кооператива. Спасение пришло, откуда не ждала: с лавочки у подъезда. Бабулька Галина Ивановна, местный главный шпион и летописец, задержала меня взглядом, острым, как шпилька. —Что, милая, потеряла кого? —Да так… деревеньку одну ищу, — махнула я рукой. Бабулька хитро прищурилась. —Так тебе не в красный ряд, а к нашему дворнику! У него, как в аптеке, всё есть. И гвозди, и «Белизну», и… ну, в общем, всё. Скажи, от меня. Озарение. Дворник! Коллега! Почему я сразу не подумала? Бегу к подсобке у пятого корпуса. Стучу. Дверь открывает мужик в замасленной спецовке, мой брат по метле. —Здрасьте, — говорю, переводя дух. — Мне… деревеньки на сто грамм. Галина Ивановна послала. Он молча, с каменным лицом профессионала, кивает. Исчезает в темноте кладовки. Слышен звон стекла. Возвращается. В его руке — она. Та самая. Рубиновая, с ягодкой, как маячок в ночи. Без лишних слов совершается обмен. Я чувствую торжественность момента. Иду домой, держа в руке плод шестичасового квеста. Потратила полдня, узнала про pH голубики, побывала в двух гаражных рядах и получила благословение бабушки-разведчицы. Зато теперь я знаю главное: если что — наш дворник держит марку. И деревеньку — тоже.

Распорядок дня Ночной/Утренний переход · 03:30 — Подъем. Тишина, еще темно. Быстрые сборы: плотный завтрак (каша, бутерброд, чай), подготовка рабочей формы. · 04:15 — Выход из дома. На улице пусто и холодно. Дорога до работы. · 04:45 - 07:30 — Работа дворником (первая смена). Основная и самая важная часть уборки: подметание тротуаров, сбор ночного мусора, очистка урн. Работа при свете фонарей и первых лучах рассвета. · 07:30 - 08:00 — Короткий перерыв. Возможно, горячий чай из термоса. Подготовка к сдаче смены. День: между работой и очередью · 08:00 — Окончание первой рабочей смены. Сдача территории. · 08:15 - 09:45 — Личное время / сон. Возможность немного отдохнуть, поесть, или, что более вероятно, попытаться поспать пару часов перед тяжелой вечерней сменой в очереди. · 09:45 - 10:30 — Сборы и дорога до магазина. Приготовление "походного" набора: стул/складная табуретка, термос, павербанк для телефона, теплая одежда. День/Вечер: "Вторая смена" в очереди · 10:45 — Прибытие к магазину. Занятие места в очереди. Очередь уже, скорее всего, есть. · 11:00 - 20:00 — "Работа" в очереди (9 часов). · Это долгое, монотонное стояние/сидение. · Общение с другими "коллегами по очереди" или погружение в телефон (соцсети, музыка, видео). · Короткие перекусы, чай из термоса. · Постоянное ожидание и наблюдение за движением очереди. · Борьба с холодом, усталостью и скукой. · 20:00 — Цель достигнута. Вход в магазин и покупка того, ради чего стоило провести в очереди целый день. Поздний вечер/Ночь · 20:30 — Возвращение домой. Физическая и моральная усталость. · 20:45 — Небольшой, долгожданный ужин. Возможность наконец-то расслабиться. · 21:30 — Обязательные гигиенические процедуры. Подготовка ко сну — тело требует отдыха после такого марафона. · 22:00 спать!!!!

Бабушка Мария уехала в город рано утром, оставив свой уютный домик на попечение двух котов — Рыжика и Уголька. Рыжик был увальнем и философом, чьей главной мудростью было «спать надо там, где греет солнышко». Уголёк, чёрный как ночь, напротив, был созданием нервным и бдительным, с обострённым чувством ответственности за все банки с тушёнкой в кладовке. День прошёл мирно. Но с наступлением темноты у калитки остановилась потрёпанная машина. Из неё вышли двое подозрительных типов. Они быстро перелезли через забор и направились к дому. — Видишь? Старушка уехала, светов нигде нет. Полная халява, — прошептал один, ковыряясь отвёрткой в замке старой двери. Их не видел никто, кроме двух пар горящих глаз в форточке подвала. Уголька, дежурившего там, будто током ударило. — Человеки! Но не наши! — прошипел он, влетая в комнату и тычась мордой в бока спящего Рыжика. — Вставать! Наше всё в опасности! Рыжик нехотя открыл один глаз. —Может, они просто гости? С молоком? —У гостей не пахнет чужим страхом и металлом! Они ломают дверь! Слово «ломают» задело и Рыжика. Ломать — это непорядок. Порядок — это когда солнце на диване, миска полная, и дверь целая. Он тяжко поднялся, и два кота разработали план за две секунды. План, основанный на их главных талантах: Уголька — создавать необъяснимый ужас, а Рыжика — быть неожиданно тяжёлым и громким объектом. Грабители, наконец, справились с засовом и проскользнули в темноту прихожей. Внезапно тишину разорвал леденящий душу звук — долгий, переливчатый кошачий вой, доносящийся одновременно со всех сторон. Он то взвивался до визга под самым ухом, то переходил в низкое урчание, похожее на рык крупного зверя. — Ч-что это? — дёрнулся первый грабитель. —Кот… Наверное, — неуверенно буркнул второй. Они сделали шаг вперёд, и тут из непроглядной тьмы коридора на них помчались два огромных светящихся шара — глаза Уголька. Они неслись в полной тишине, прямо на уровень лица. Грабитель вскрикнул и отшатнулся, ударившись о стойку с бабушкиными фикусами. — Да это же чёрт! — закричал он. В этот момент Рыжик, забравшийся на верхнюю полку в гостиной, совершил манёвр. Он не прыгнул, а скорее обрушился вниз, прямо на плечи второму грабителю, задев по пути плюшевые игрушки на этажерке. Тот с криком «Напали!» шарахнулся в сторону, наступил на рассыпавшиеся игрушки и поскользнулся, падая на ковёр. В доме начался кромешный ад. В темноте носился невидимый демон (Уголёк), выныривая из-под стульев и царапая по ногам. А с потолка и шкафов периодически с грохотом падали тяжёлые предметы (Рыжик в процессе стратегических перемещений). Сочетание сверхъестественных звуков, летающей мебели и невидимых когтистых атак сработало безотказно. — Здесь нечисто! Всё, я умываюсь! — завопил первый, выскакивая обратно в дверь. —Подожди меня! — подхватил второй, спотыкаясь о порог. Они влетели в свою машину и уехали с визгом шин, даже не закрыв за собой калитку. В доме воцарилась тишина. Уголёк, выскочив в форточку, удостоверился, что чужаки скрылись. Рыжик спустился с книжного шкафа, громко потягиваясь. —Ну вот, прогнали. Наглецы. Мешать спать. —Мы защитили бабушкины запасы! — с гордостью заявил Уголёк. —И диван, — важно добавил Рыжик. — Главное — диван. Они устроились на своём любимом месте, под тёплым боком друг у друга, и заснули с чувством выполненного долга. А когда на следующий день вернулась бабушка Мария, она очень удивилась, найдя дверь приоткрытой, а фикус — опрокинутым. Но, увидев двух сладко спящих котов, которые встретили её ленивым «мяу», она лишь улыбнулась. —Ох, ох, баловались тут без меня, охотники? — сказала она, наполняя их миски двойной порцией вкуснейшей тушёнки. И Рыжик с Угольком знали — награда вполне заслуженная. Ведь они охраняли не просто дом. Они охраняли свою крепость.

Кот Васька считал своего хозяина, Игоря, великим неудачником. В плане, конечно, житейском. Квартира у Игоря была хорошая (с южной стороны подоконник просто великолепный), корм — достойный, игрушек — в меру. Но в квартире царила безнадёжная, с точки зрения Васьки, тишина. Не было второго человеческого голоса, не пахло духами, не шуршали пакетами с чем-то вкусным, кроме привычных хрустящих гранул. Игорь работал за компьютером, смотрел фильмы и иногда, глубоко вздыхая, листал на телефоне фотографии с улыбающимися девушками. Васька, свернувшись калачиком на клавиатуре, чувствовал эту волну одиночества и всем своим кошачьим существом понимал: ситуацию надо менять. Хозяину срочно нужна самка. Ну, или хозяйка. В общем, партнёр. Сам Васька был котом опытным и уважаемым во дворе. Но его поиски во внешнем мире — среди бродячих кошечек у мусорных баков — успеха не принесли. Те были либо слишком дикие, либо уже занятые. И тогда Васька обратил свой взор вовнутрь. Не дома, а дома-соседа. Точнее, соседнего подъезда. Он давно заметил, что на третьем этаже в окне напротив часто появляется женщина. Она поливала цветы, и Ваське нравился её неспешный, плавный силуэт. А однажды весенним утром, когда Игорь забыл закрыть форточку в кухне, Васька совершил стратегический манёвр. По узкому карнизу, не глядя вниз, он добрался до соседнего балкона. Балконная дверь была приоткрыта. Васька проник в квартиру не как захватчик, а как посол. Он сел посреди ковра в гостиной и издал мелодичное, вопросительное «Мррр?». Женщину звали Катей. Она не закричала, увидев большого пушистого гостя с умными глазами. Она удивилась: «Ой, а ты чей?». Васька подошёл, терпеливо дал себя погладить и тут же перевернулся, демонстрируя белое, доверчивое брюшко. Катя рассмеялась. Это был хороший звук. Пока она искала в интернете объявления о потерянных котах, Васька провёл разведку. Квартира пахла кофе, книгами и одинокой, но очень уютной жизнью. Идеально. Вечером он позволил Кате отнести себя «домой». Игорь, извиняясь, открыл дверь. Их взгляды встретились поверх пушистой головы Васьки. — Ваш? — спросила Катя. —Да, простите, он, наверное, форточку открыл... — пробормотал Игорь. —Он очень воспитанный, — улыбнулась Катя. Васька, миссию выполняя, громко замурлыкал. На следующий день он снова сбежал. На этот раз — с громким мяуканьем под дверью Игоря, как будто он случайно захлопнулся снаружи. Игорю пришлось идти к соседям за отвёрткой, чтобы снять накладку с замка (ключ, конечно, остался внутри). Пока он возился, Катя предложила чаю. Разговорились. На третий день Васька принёс «трофей» — старый бантик от занавески, найденный на балконе, и торжественно положил его на порог Катиной квартиры. Игорю пришлось снова идти извиняться и забирать «хулигана». К концу недели схема отточилась. Васька либо «случайно» оказывался на балконе у Кати, либо требовательно сидел у двери её подъезда. Игорь и Катя уже перестали извиняться. Они пили чай, кофе, обсуждали назойливость и сообразительность котов вообще и Васьки в частности. А через месяц, в тёплый субботний вечер, Васька наблюдал со своего любимого подоконника за тем, как в его квартире теперь сидят двое. Игорь и Катя смотрели фильм. На столе стояли две чашки. Васька сладко потянулся, урча. В воздухе витали новые запахи: её духов, его послебрительного лосьона и чего-то неуловимого, общего. Тишины больше не было. Был мягкий гул голосов, смех и уютное, правильное тепло. Васька закрыл глаза с чувством глубокого удовлетворения. Хозяйку он, конечно, искал для хозяина. Но в итоге, как умный кот, нашёл себе вторую семью. И новую, ещё более удобную, тёплую коленку. Миссия выполнена блестяще.

Ларису раздражал этот лай. Не просто раздражал – он пилил ей нервы, словно тупая пила, с самого утра до позднего вечера. Жилой район, пятиэтажки, а за гаражами, в ветхом сарае, кто-то запер собаку. Лай был не игривым, не радостным. Он был однообразным, хриплым, полным такого отчаяния и тоски, что Лариса, сама того не желая, начинала день с тяжёлого камня на душе. Соседи отмахивались: «Своих проблем хватает», «Хозяева, небось, такие, связываться неохота», «Сама когда-нибудь заглохнет». Но «когда-нибудь» не наступало. Наступила зима, ранние сумерки, и лай стал тише, прерывистее, словно угасающим хрипом. Лариса не выдержала. Взяла старый плед, банку тушёнки и фонарик. Сарай был не заперт, а привязан на проволоку. Внутри, на голом бетоне, сидела… нет, лежала большая, но страшно худая дворняга. При свете фонаря мелькнули испуганные, умные глаза. На шее – туго затянутый самодельный ошейник из ремня. Увидев человека, собака не зарычала, а жалобно взвизгнула и поджала хвост. Лариса осторожно положила перед ней открытую тушёнку. Животное жадно набросилось на еду, дрожа всем телом. В этот момент из соседнего дома вышел мужчина с бутылкой. —Ты чего тут копаешься? Моя собака. Не твое дело. Лариса,сама удивившись своей смелости, выпрямилась: —Ваша? Тогда почему она умирает от голода и холода? Сейчас я позвоню в полицию и в службу по отлову. Пусть разберутся, «хозяин». Мужчина что-то проворчал,махнул рукой и скрылся в подъезде. Видимо, охранник гаража был ему нужнее, чем проблемы. Собака съела всё, дрожа, и ткнулась мокрым носом в руку Ларисы. Та рука, что принесла еду, стала рукой, которая спасает. Лариса аккуратно разрезала проволоку, накинула на овчарку плед и повела к себе, чувствуя, как та беспомощно прижимается к её ноге. Дома началось другое. Ветеринар, капельницы, долгое лечение от истощения и страха. Собаку, которую назвали Верой, отмыли, вылечили и накормили. Но главное – лечили душу. Первые недели Вера боялась резких движений, мужчин, даже стука в дверь. Она забивалась в угол и смотрела виновато. Лариса терпеливо ждала, говорила ласково, гладила. Перелом наступил вечером, когда Лариса, уставшая, разрыдалась из-за работы. Она сидела на кухне, уткнувшись в ладони, и вдруг почувствовала тёплую, тяжёлую голову у себя на коленях. Вера смотрела на неё своими тёмными, теперь спокойными глазами, а потом аккуратно лизнула ей руку. Это было не «не плачь», а «я здесь, я с тобой». В тот момент они спасли друг друга. Новую семью Вера нашла не сразу. Лариса понимала, что в её маленькой квартире большому псу тесно. Она искала ответственно, через проверенные фонды. И нашла. Семья с ребёнком и собственным домом за городом. Когда к Ларисе приехали на «смотрины», Вера, уже окрепшая и доверчивая, сама подошла к восьмилетнему мальчишке и положила ему морду на колени. Мальчик обнял её за шею и прошептал: «Вот он, наш пёс». Теперь у Веры есть не просто дом. У неё есть семья. Большой зелёный двор, где можно бегать, мальчик, который кидает ей мячик и читает ей книжки вечером, и тёплая лежанка у камина. Она больше не лает от тоски. Теперь она лает, радостно встречая хозяев с работы, или тихо ворчит во сне, охраняя свой новый, счастливый мир. А Лариса, проходя иногда мимо тех гаражей, думает не о том тяжёлом лае, а о тёплом взгляде тёмных глаз и о том, что иногда, чтобы всё изменилось, достаточно одного человека, который просто не смог пройти мимо.