Дарья Антонова /Авторские рассказы

Тот ноябрьский день выдался на редкость промозглым. Ветер пробирал до самых костей, а мелкий, колючий снег с дождем заставлял прохожих глубже прятать лица в воротники. Я стояла на остановке, ежась от холода в своем стареньком, но всё еще приличном пальто, и судорожно сжимала в кармане телефон. Моя жизнь в последние полгода напоминала затянувшееся свободное падение. Сначала болезненный развод, оставивший меня с ипотекой и кучей неоплаченных счетов, затем — неожиданное сокращение на работе, которой я отдала семь лет...

Тайга не прощает слабых, но Елене Николаевне не нужна была ее милость. Она искала здесь другое — абсолютное, звенящее одиночество, способное заглушить непрекращающийся крик в ее собственной душе. Окраина полузаброшенной деревни Вершины, где обитало всего трое доживающих свой век стариков, стала для нее крепостью. Вокруг на сотни километров раскинулся глухой, непроходимый бор, который зимой превращался в суровое белоснежное море. Прошло ровно семь лет с тех пор, как жизнь Елены превратилась в пепелище...

Тамара Андреевна всегда считала себя женщиной высшего порядка. Коренная москвичка в третьем поколении, преподаватель искусствоведения с безупречной осанкой и ледяным взглядом, она твердо знала, как должен жить ее единственный сын Денис. И уж точно в этот жизненный план никак не вписывалась Алёна — скромная, тихая девочка из глухой вологодской деревни, которую Денис привез после своей студенческой строительной практики. — Она же пахнет парным молоком и навозом, Дениска! — заламывая руки, драматично шептала Тамара Андреевна на кухне, пока Алёна робко мыла посуду в коридоре...

Доктор Андрей Морозов не любил ночные дежурства в конце октября. Время, когда золотая осень окончательно сдавалась под натиском ледяных затяжных дождей, всегда приносило с собой всплеск простуд, сердечных приступов и ту самую липкую, серую тоску, от которой невозможно было укрыться даже за двойным контуром пластиковых окон ординаторской. Андрею было сорок лет. Высокий, подтянутый, с ранней благородной сединой на висках и усталыми, но проницательными карими глазами, он считался одним из лучших врачей-реаниматологов городской службы скорой помощи...

Алексей любил работать по ночам. В это время город сбрасывал свою дневную суету, дороги становились свободными, а неоновые вывески отражались в лужах, создавая иллюзию какого-то другого, кинематографичного мира. Тридцатипятилетний мужчина крутил баранку уже пять лет. Для него такси давно перестало быть просто источником заработка — это было своего рода убежище от одиночества. После того как два года назад трагическая авария унесла жизнь его любимой жены, Алексей так и не смог заставить себя возвращаться в пустую, звенящую тишиной квартиру по вечерам...

Профессор Павел Андреевич Воронов считался живой легендой областного перинатального центра. В свои сорок пять лет этот высокий, широкоплечий мужчина с проницательным взглядом серых глаз и благородной проседью в густых волосах обладал уникальным даром — он умел возвращать к жизни там, где другие врачи лишь бессильно опускали руки. За его плечами были тысячи успешно принятых сложных родов, уникальные внутриутробные операции и безупречная репутация человека со стальными нервами. Но за пределами операционной Павел Андреевич был абсолютно одинок...

Голова трещала так, словно невидимый средневековый палач методично, оборот за оборотом, затягивал на висках раскаленный железный обруч. Каждый удар сердца отдавался в черепе глухим набатом, от которого хотелось лезть на стену. — И зачем я вчера так набрался... Господи, — прохрипел Антон, пытаясь разлепить веки. Он приоткрыл один глаз и тут же судорожно зажмурился. Безжалостный утренний свет, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы элитной квартиры, резанул по сетчатке с такой силой, словно внутри черепной коробки взорвалась светошумовая граната...

За огромными панорамными окнами элитного пентхауса бушевала холодная, безжалостная московская осень. Тяжелые капли дождя с ожесточением били по толстому стеклу, словно пытаясь прорваться внутрь и смыть те крохи искусственного тепла, которые еще оставались в этой огромной, теперь абсолютно мертвой квартире. Игорь Рудаков, тридцативосьмилетний владелец крупной строительной корпорации, сидел на полу в гардеробной. Вокруг него возвышались аккуратные стопки картонных коробок. Прошло ровно сорок дней с того проклятого вторника, когда мир Игоря раскололся на «до» и «после»...

За огромными панорамными окнами нашего загородного дома, утопающего в густом сосновом лесу, бушевала настоящая осенняя буря. Ветер с яростным воем хлестал по бронированным стеклам, швыряя в них пригоршни ледяных капель, словно пытаясь прорваться внутрь этого уютного, теплого и, как мне всегда казалось, абсолютно безопасного мира. Я стояла на просторной кухне, отделанной темным деревом и холодным итальянским мрамором, и рассеянно помешивала ложечкой остывающий ромашковый чай. Тиканье массивных настенных часов в гостиной отдавалось в висках легкой, тягучей усталостью...

Внутри Максима клокотала ярость, обжигающая, липкая, заставляющая кровь пульсировать в висках с такой силой, что казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Он с силой ударил ладонями по кожаному рулю своего новенького черного спорткара, отчего машина отозвалась глухим, угрожающим рычанием мощного двигателя. За тонированными стеклами бушевал холодный, пронизывающий до костей осенний ливень, превращая улицы столицы в размытые акварельные пятна, но этот шторм был ничто по сравнению с тем ураганом, который разрывал Максима изнутри...

Стрелка на приборной панели неумолимо клонилась к красной отметке, сигнализируя о том, что топливный бак почти пуст. Маргарита сбросила скорость и включила правый поворотник. На часах было одиннадцать вечера. За окном автомобиля бушевал холодный ноябрьский ливень, барабаня по стеклам с такой силой, что дворники едва справлялись со своей работой. Рита, старший финансовый аудитор крупной топливной компании, возвращалась в столицу после тяжелой и изматывающей трехдневной командировки. Она проверяла...

В просторной, погруженной в тягучий полумрак спальне стоял стойкий, тяжелый запах дорогих медикаментов, увядающих надежд и неотвратимо приближающейся вечности. Плотные бархатные шторы цвета бордо были наполовину задернуты, пропуская лишь узкую, бледную полоску осеннего солнца, в лучах которого лениво кружились пылинки. В центре этой комнаты, на огромной кровати с ортопедическим матрасом, лежал Аркадий Савельевич — человек, чье имя еще недавно заставляло трепетать конкурентов по всему региону. Когда-то этот могучий, широкоплечий мужчина начинал свой путь в лихие девяностые...