Живописные истории

Я стояла в центре гостиной, чувствуя себя не девицей из благородного рода, а выставочным экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение. Тётя Аннет позаботилась об этом. Платье, которое я выбрала для встречи с герцогом, было нежно-голубым, как весеннее небо, — я помнила его по выпускному балу в академии. Оно было скромным, закрытым, с высоким воротником и длинными рукавами. Именно таким я хотела предстать перед будущим мужем: благородной, целомудренной, достойной дочерью древнего рода. Но тётя решила иначе...

За окном бушевал шторм. Не просто осенний ливень — настоящая ярость небес, какая случается раз в столетие, когда древние силы просыпаются и напоминают людям, кто здесь истинный хозяин. Холодный ветер с дикой силой швырял тяжёлые капли дождя в оконные стёкла, и те дрожали, словно живые, издавая жалобный, почти человеческий стон. Где-то вдалеке глухо ворчал гром, и каждый его раскат заставлял вздрагивать старый особняк, а свечи в тяжёлых серебряных канделябрах тревожно метаться, отбрасывая на стены причудливые, живые тени...

Ночь накрыла их чёрным бархатом. Они лежали на его огромной постели, сплетённые в объятиях, не в силах оторваться друг от друга. Мирослава провела ладонями по его груди, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы, холодную кожу и то, как его сердце, которое не билось веками, теперь колотилось в такт с её. — Ты живой, — прошептала она. — Благодаря тебе, — ответил Люциан. Он перевернул её на спину и навис сверху, опираясь на локти. Его чёрные волосы падали ей на лицо, щекотали щёки. В его глазах горел огонь...

На восьмой неделе её пребывания в замке случилось то, чего Мирослава не ожидала. Люциан заболел. Не так, как болеют люди. Его тьма начала пожирать его изнутри. Кожа стала серой, глаза потухли, силы покинули его. Он лежал в своей комнате, на огромной кровати, и не мог подняться. — Ничего не делай, — прохрипел он, когда Мирослава вошла. — Это пройдёт. — Не пройдёт, — сказала она. — Я знаю эту болезнь. Это проклятие. Одна из тварей наложила его на тебя, когда вы сражались. Люциан усмехнулся, но усмешка вышла слабой, почти жалкой...