Читатека

Мама Моей маме восемьдесят шесть лет. Как говорится, она неплохо «сохранилась» для своего возраста. Но... Всё, что происходит в сегодняшней жизни, не держится в её голове больше двух минут. А то, что она видит вокруг, как веретено из кудели, вытягивает её детские воспоминания. Мы сидим в парке на скамеечке, наблюдаем за детворой на площадке. - Есть такая трава, «калачики», - начинает мама. Она смотрит в сторону, где в густой траве копошатся две девчушки. Кажется, ловят кузнечиков. – У нас на поле её много было. Там под листьями круглые бубочки, мы их срывали и ели... Помню, возвращается мама... Она в Торез ездила, на рынок, папкины вещи на продукты менять. Увидела нас, села на лавочку и заплакала: «Ничего я сегодня не поменяла, деточки». А мы подбежим, обнимаем её: «Не плачь, мы не голодные – мы калачиков наелись!» Мама поворачивается ко мне и с лукавой улыбкой поясняет: - Разве ж травой можно наесться? Это мы её утешали, жалели... А ещё помню, - мамин взгляд уносится далеко-далеко, за горизонт лет, - разбудит меня мама в три утра, в магазин за хлебом. Темно, страшно, а я иду и пою – делаю вид, что не боюсь. - А почему тебя? Ты же самая младшая была? - А кого? Вовка с тринадцати лет ночным пастухом в колхозе работал, только утром приходил. А Валя... Хлеб по карточкам давали, кусок и маленький довесочек. Я строгая была, держалась всегда, а Валя – голодная же! – пока донесёт, довесок съедала. Мамка начнёт хлеб делить, а мы с Вовкой кричим: «Не честно! Она свой кусок уже съела!». А мама шикает на нас: «Не кричите, я ей свой кусок отдала»... Глупые мы были... - А магазин далеко был? Зачем так рано вставать? - Магазин? Где универмаг старый знаешь? - Ого! Далеко же! - Так ведь очередь... Мама дежурство сдавала и меня подменяла. А мне портфель приносила – школа там же была. Мама сторожем работала. Полуслепая, какой из неё сторож? Но председатель взял её. Они с папкой до войны друзьями были. Только он вернулся, а папа нет... Тем, у кого отцы вернулись, намного легче было. А мы... Мы очень бедно жили... Помню, я ручку в школе потеряла. Простую совсем – перо на палочку надевалось... Вот иду я и плачу – как уроки делать? А навстречу мне женщина, молодая. И такая она красивая – пальто в клеточку, приталенное. А ещё у неё беретка и сумочка одного цвета были. Остановила меня: «Девочка, ты чего плачешь?». Я рассказала. А она открыла сумочку, и даёт мне целый рубль! «Купи себе новую ручку». Представляешь? – с детским восторгом поворачивается ко мне мама. – Ручка сорок копеек стоила, а она мне рубль дала! Я даже сейчас ей благодарна...

Одиннадцатый принц. — Ты ничтожество! Синие матушкины глаза потемнели, тонкие ноздри трепетали, а пухлые губы, которые придворные льстецы сравнивают с розовыми бутонами, сейчас искривились от негодования. Её голос, обычно такой мелодичный, сейчас скрипит, как песок по медному блюду. — Ты бездарный, ни на что не годный мальчишка! Я столько сил вложила в этот план, а ты всё разрушил! Как ты мог?! Как ты посмел?! Негодяй! Зачем? Зачем я родила на свет это ничтожество?! Прекрасная разгневанная женщина стремительно уходит. Её многослойные шёлковые одеяния развеваются и шелестят, как поземка по заснеженному полю. Тонкие каблучки звонко стучат по каменному полу, каждым шагом вбивая ледяные гвозди в разбитое сердце сына. Дворец замер. Рабы боятся дышать. Матлор, младшая жена императора, всегда неприступно-холодная, разносит единственного, любимого сына. Джу́нки бессильно опустился на холодный каменный пол. И правда, зачем же он родился на свет, такой бездарный и никому не нужный? Ничтожество. С самого рождения он постоянно слышал это слово. Его сводные братья и сестры, старшие жены отца, постоянно повторяли ему это. И даже отец, пусть не так ядовито, как его жены, но тоже усмехался: «Да что ты можешь? Ничтожество!» Только матушка жарко обнимала его, собирала губами солёные слезы и горячо шептала в маленькое ушко: «Это неправда! Ты просто ещё маленький! Вот вырастешь, и станешь самым сильным, самым могучим!» И Джунки старался. Сквозь слёзы, сквозь боль, разбивая в кровь руки и ноги, едва не разрывая мышцы и связки, он постоянно тренировался.  Он стал лучшим наездником. Лучшим бойцом. Лучшим фехтовальщиком. Он научился отбрасывать страх и держать свои чувства в каменном мешке. Теперь никто, даже отец, не смели бросать это слово ему в лицо. Только за спиной. Шёпотом. Некоторые. И вот теперь матушка, сама матушка, гневно бросила ему прямо в лицо: «Ты ничтожество!» Что же, вся его боль, все его старания — напрасны? Все его победы — никому не нужны? …Больно… Как больно! …Выходит, ценность его жизни зависит от того, сможет ли он понравиться иноземной принцессе? А не понравился — зря родился? Больше не нужен. Зачем жить, если никому не нужен? Сердце, горящее огнем — не нужно? Пусть остановится, закаменеет. Тук-тук, тук-тук, тук. Ноги, лишенные крови, леденеют. Тук. Тук. Тук. Тук. Обескровленные руки с посиневшими ногтями бессильно падают на пол. Тук... Тук... Тук... Кожа лица белеет, затем сереет. Тук… Тук… Сердце уже не горит, только тлеет. Еще один вздох. Теперь последний… продожение здесь: author.today/...915 или здесь: litnet.com/...440