Пепел на паркете.

Ксения всю ночь держалась. Не поправляла. Не проверяла. Не вытаскивала из Игоря “нормальный разговор”. А утром всё развалилось из-за одного короткого уведомления — и того, как она умеет “правильно” извиняться. В 07:42 Игорев телефон пискнул на тумбочке. Экран мигнул — и Ксения, даже не желая, успела прочитать: «Марина (психолог): “Если накроет — напиши. Восемь вдохов. Не геройствуй”» Игорь тут же смахнул уведомление, будто это реклама. Ксения села в постели. Голос у неё вышел тихий, но в нём уже был металл...

Я держала дверную ручку так крепко, будто от неё зависело, останется ли моя квартира моей. За дверью стояла бывшая жена моего мужа — Лена. Без смущения, без “извините”. С таким лицом, как будто ей открывают по расписанию. — Я на минутку, — сказала она и уже двинулась вперёд, ещё до того, как дверь открылась полностью. Я не отступила. Осталась в проёме — как пробка в бутылке. — На минутку — это на пороге, — спокойно ответила я. — Что нужно? Лена прищурилась. В её взгляде было лёгкое удивление: так смотрят на человека, который внезапно перестал быть удобным...

Я стояла в белом, которое вдруг стало не белым, а каким-то… казённым. На губах лип лак для волос — визажист щедро “зафиксировала”, чтобы “ничего не поплыло”. А у меня и так всё плыло. В ушах шумело, как в ванной, когда вода набирается. — Мам, ну, — Серёжа поднял глаза от телефона, улыбнулся мне своим фирменным “не напрягайся”. — Она просто волнуется. Свекровь — Татьяна Петровна — уже держала пакет. Плотный, с ручками, из “Пятёрочки”. И знаете, это был самый точный символ нашей свадьбы: белое платье и пакет из “Пятёрочки”...

Ночью он остался. Не “вернулся”, а переночевал — как человек, который проверяет воздух в комнате перед тем, как вдохнуть. Ксения выдержала паузы. Не лезла с расспросами. Даже не поправила, что он поставил кружку не на то место. А утром её сорвало с одного короткого уведомления. В 07:42 в спальне пискнул телефон. Не её. Игорь дёрнулся, потянулся к тумбочке, но Ксения уже увидела экран — так бывает: глаза цепляют свет даже сквозь сон. На экране высветилось: «Марина: перенесём на 08:10. Не опаздывай» Ксения не успела подумать...

Она произнесла это так буднично, будто попросила передать соль. — Этим детям много не накладывай, — сказала Галина Павловна и чуть сдвинула блюдо в сторону, чтобы мои двое не дотянулись. Даша, десять лет, в этот момент как раз тянулась за кусочком курицы. Рука застыла в воздухе. Кирилл, шесть, сделал вид, что ему и так нормально, и уткнулся в свой стакан. Я стояла у плиты с половником и вдруг поймала себя на мысли: если сейчас промолчу — они запомнят не курицу. Они запомнят, что мама снова улыбнулась, когда их назвали “этими”...

— Лен, ну ты чего, — Игорь хлопнул ладонью по столу так, что вилка звякнула о тарелку. — Ты не обижайся, это же шутка. Смеялись они. Серёга даже закашлялся от смеха и вытер глаза салфеткой, уже мокрой и липкой от майонеза. Таня улыбалась вежливо — как будто ей неудобно за всех, но она тоже здесь, тоже “в компании”. А я стояла у плиты с лопаткой в руке и вдруг поняла: я сейчас или проглочу — или больше никогда не смогу смотреть на себя в зеркало. — Шутка, — повторила я тихо. — Ага. И впервые не промолчала...

Ксения думала, что самое страшное уже было: когда она увидела на чужом холодильнике лист “Как разговаривать с Ксенией”. Как будто она — не жена, а техника с инструкцией. Потом Игорь прислал голосовое. Не “ок”, не “потом” — живой голос. Он сказал, что рядом с её точностью он сжимается, как на экзамене. И Ксения впервые вспомнила не его “уход”, а свои слова, которыми она сама когда-то отмахивалась: “не накручивай”, “не делай театр”. Она случайно нашла в сумке у Лёхи квитанцию: “семейная консультация”, оплачено, на двоих...

— Дай тридцать тысяч. Маме. Срочно. Оля замерла с кружкой в руке. Пар от чая щекотал лицо, а слова Андрея будто выключили звук в квартире. — Нет, — сказала она. Спокойно. И сама испугалась этого спокойствия. Капля чая сорвалась с ложки и расплылась тёмным пятном по клетчатой скатерти. В прихожей что-то мерно щёлкало — то ли замок, то ли старый выключатель, — и этот звук вдруг стал громче их голосов. Холодильник гудел, как будто ему тоже было неловко. Андрей стоял у стола и водил пальцем по экрану телефона туда-сюда, туда-сюда — словно стирал её «нет», как ошибку...

— Ты бы хоть суп… посолила, — Валентина Петровна приподняла крышку кастрюли так, будто вскрывала улики. — А то как вода. Пар ударил мне в лицо. На столе липла одноразовая салфетка, чайник шипел, будто тоже хотел что-то сказать, а Серёжа сидел боком и делал вид, что его нет — в телефоне, в новостях, в своём “я потом”. Я кивнула. Ровно. Даже улыбнулась. — Конечно, Валентина Петровна. Как скажете… — и добавила её же сладким голосом, будто маслом по стеклу: — Я же ещё учусь. Свекровь моргнула. Серёжа перестал листать экран — палец завис в воздухе...

Сообщение от Игоря пришло утром. «Спасибо, что оставила ключ. Так действительно проще». Ксения смотрела на экран и ждала продолжения. Второй фразы. Живой. Но чат молчал. И вежливая пустота резанула сильнее, чем любой крик. Конверт с надписью «Твой ключ» лежал у двери уже вторые сутки. Ксения сначала злилась, потом стала прислушиваться — лифт, шаги, щёлк замка. Ничего. Только телевизор у соседей и запах жареной картошки, который всегда появлялся к вечеру, будто мир специально демонстрировал: у кого-то всё нормально...

Ключи звякнули о тумбочку так буднично, будто он не семью сейчас отрезает, а просто пришёл зарядку забрать. — Я поживу у Лены, — сказал Андрей и не посмотрел ни на одного из детей. — Ты справишься. Ты же сильная. Я стояла у плиты. На конфорке умирала каша — та, которую младший ест только если посыпать сахаром. Сахар закончился вчера. У меня в руке была ложка, и вдруг она стала тяжёлой, как железо. — У Лены… — повторила я не потому, что не услышала. Потому что если произнести вслух, может, оно на секунду перестанет быть настоящим...

Чай убежал — шипнул, прыснул на плиту, и по кухне сразу пошёл сладковатый запах кипятка и старого металла. Я выключила конфорку, вытерла край стола ладонью и только тогда услышала шаги в коридоре. — Мам, ты дома? — голос у Игоря был слишком бодрый. Так он говорит, когда пришёл “по-хорошему”, но с готовым планом. Дверь хлопнула без паузы. Он вошёл на кухню, не снимая обувь. Я машинально посмотрела на мокрые следы на линолеуме — как метки “я тут главный”. — Опять чай разлила, — он кивнул на плиту. — Ну ты как ребёнок...