Истории дяди Димы

Ствол дробовика смотрел мне точно между глаз. Две чёрные дыры, от которых пахло порохом и оружейной смазкой. — Не дёргайся, — хрипло бросил старик. Он стоял надо мной, вдавив приклад в плечо, пока я сидел на грязном ковролине, привалившись спиной к обшарпанной кровати. Мои руки были стянуты за спиной пластиковой стяжкой. Впивалась она в плоть до одурения больно, но я терпел. Вернее, терпело это тело. Тело вообще оказалось на редкость хрупким. — Я... я не дёргаюсь, — прохрипел я. Голос сорвался, выдавая идеальную, чистейшую панику...

Весна тысяча девятьсот тринадцатого года выдалась на редкость душной. Уже к середине мая усадебный сад задыхался от сильного аромата сирени и прелой зелени, но я, Данила Аркадьевич, владелец этого великолепия, не находил в тепле никакой радости. Мои мысли занимала посылка, прибывшая месяц назад из Якутска. Знакомый геолог, участник северной экспедиции, прислал мне деревянный ящичек. Внутри, переложенные мхом, лежали сморщенные луковицы и семена, извлеченные из вечной мерзлоты. «Местные называют это 'дыханием шамана', — писал он...

Стук колес убаюкивал. Ровный, гипнотический. Бесконечный. «Сибирский экспресс» пожирал версту за верстой, прорезая чёрную, завывающую метелью ночь. Я ехал из Иркутска в Петроград. Купе первого класса — это вам не шутки. Полированное красное дерево, тяжёлые бархатные портьеры, зеленое сукно, запах дорогого табака. За окном — минус тридцать и смерть в снегах, а здесь — жарко натоплено, звенит серебряная ложечка в стакане, и жизнь кажется вполне себе предсказуемой и уютной. Так я думал в первые сутки пути...

Антону было тридцать два, и последние полгода его жизнь состояла из картона, скотча и пупырчатой пленки. Должность фасовщика на гигантском складе маркетплейса в промзоне за МКАДом не предполагала карьерного роста. Она вообще ничего не предполагала, кроме двенадцати часов монотонной возни под гудение люминесцентных ламп. Антон упаковывал кошачий корм, дешевые китайские наушники, наборы саморезов и вибраторы, обматывая чужие желания километрами безликого пластика. Потом была обратная дорога. Час в...

Знаете, я всегда считал себя человеком абсолютно рациональным. Моя профессия к этому обязывает. Я — реставратор и оценщик старинных книг. Моя работа — это бумага, клей, возраст чернил и холодные цифры аукционных прайсов. Никакой мистики. Никаких «энергетик» и прочей чепухи. Но то, что случилось года четыре назад в усадьбе Костровых, напрочь выбило у меня почву из-под ног. Усадьба эта — полузаброшенный дворец в ста километрах от города. Государство давно пыталось сделать там музей, но деньги выделялись со скрипом, поэтому отремонтировали только первый этаж...