Арт Райтер (ART WRITER)

Озеро Песчаное лежало в низине между тремя холмами. Летом оно кишело рыбой и лягушками, по берегам гнездились утки, кулики, чайки. А в сентябре, когда листва начинала желтеть, а ночи становились холодными, на озеро садились гуси. Тысячи гусей. Они летели с севера на юг, отдыхали здесь неделю-другую, кормились, набирались сил и летели дальше. Старый охотник Егорыч говорил: «Гусь — птица умная. Он знает дорогу, знает время, знает, где вода и где хлеб. Глупее его только человек». На берегу Песчаного стояла деревня Боровое...

Вокзал города Н. был построен ещё при царе, перестроен при большевиках, запущен при демократах и наконец отремонтирован при новых русских — ярко-синяя крыша, пластиковые окна, экраны с расписанием. Но запах остался: мазут, дешёвая жареная курица, пот, мокрые собаки. И ещё — запах времени. Того, которое не уходит вместе с поездами, а остаётся в трещинах асфальта, в ржавых рельсах, в копоти на стенах багажного отделения. На этом вокзале, у центрального входа, с правой стороны, где всегда курят таксисты, сидела собака...

Горный аул Харацай стоял на склоне, откуда видна была вся Карачаево-Черкесия — снежные шапки Эльбруса на севере, зелёные холмы на юге, ущелья, реки, и тонкая нитка дороги, которая уходила вниз, к людям, к рынкам, к больницам, к жизни. В ауле жили в основном старики. Молодёжь уехала в города, детишек почти не осталось, только старые дома, старая мечеть и старая школа, где учились трое учеников. И старик Ахмет. Ему было восемьдесят три. Семьдесят из них он прожил в Харацае. Ахмет был чабаном. Не тем, кто пасёт отары на летних пастбищах, а тем, кто остаётся зимовать в горах, когда все уходят...

Река Межа — это даже не река, а ручей, который в половодье разливается на пару километров, а в межень сужается до двух метров. Она течёт по низине, зажатая между двух гряд, поросших ольхой и ивой. Вода в ней тёмная, почти чёрная, потому что дно торфяное. Говорят, кто искупается в Меже — того год не берут ни хворь, ни сглаз, ни пуля. Говорят, на дне лежат золотые монеты, которые в семнадцатом веке утопили поляки, отступая от Москвы. Говорят, по ночам из воды выходит русалка и расчёсывает волосы на старом причале...

Деревня Ключи стояла на берегу реки, которая брала начало из семи подземных ключей — отсюда и название. Когда-то это был оживлённый уголок: свои маслодельня, своя лесопилка, своя школа. В Великую Отечественную из Ключей ушли на фронт сто двадцать мужчин, вернулось двенадцать. Остальные полегли под Ржевом, под Курском, под Сталинградом. Деревня выжила, но рана осталась — не на земле, на людях. Те, что вернулись, не умели уже ни смеяться, ни радоваться. Только работать. И помнить. Иван Кузьмич Горюнов был одним из тех двенадцати...

В самом центре России, там, где леса сменяются полями, а поля — болотами, стояла деревня Успенское. Когда-то — богатое село с каменной церковью, земской школой, двумя кузницами и ярмаркой по воскресеньям. Потом — колхозная центральная усадьба, с клубом, фермой и памятником Ленину. Потом — просто деревня, в которой жили те, кто не уехал. А потом — никого. К началу двухтысячных в Успенском оставался один дом. Старый, бревенчатый, с зелёными ставнями и петухом на крыше (чугунным, ещё дореволюционным)...

Чарские пески — это пустыня посреди тайги. Сто километров сыпучих дюн, зажатых между хребтами Кодар и Удокан, в Забайкалье, где зимой — минус пятьдесят, летом — плюс сорок, а ветер дует всегда. Местные называют это место «Голодная степь». Сюда не ходят туристы (слишком далеко), не водят экспедиции (опасно), не пасут скот (нечего пасти). Только редкие геологи, оленеводы да беглые зэки, которым некуда больше податься. На краю этой пустыни, у подножия Кодара, где из-под щебня бьёт ключ и начинается жиденькая травка, стояла старая метеостанция...

В старом парке, который городские власти давно переименовали в «рекреационную зону», но по привычке называли «Собачьим оврагом», стояла водонапорная башня. Кирпичная, красная, с проржавевшей лестницей снаружи и пустым баком внутри. Башню построили ещё при царе, потом перестроили при большевиках, потом забросили при демократах. Теперь в ней ночевали бомжи и иногда — редкие птицы, которые не боялись людей или не видели в них угрозы. Напротив башни, через дорогу, в пятиэтажной хрущёвке, жила Вера Петровна...

В низине, между двумя холмами, где когда-то проходила граница пахотных земель и заливного луга, лежал пруд. Местные называли его Барским — говорят, ещё при графе Шереметьеве здесь разводили карпов для господского стола. Потом графы кончились, пруд заилился, зарос ряской, но не высох — потому что из-под холма бил ключ, который не замерзал даже в самые лютые морозы. Вода была чистая, холодная, с привкусом железа и времени. На берегу пруда стоял дом. Деревянный, в два этажа, с мезонином и резными наличниками...

На окраине города, в промзоне, за железнодорожной веткой и пустырём, поросшим борщевиком, стоял зоопарк. Когда-то — гордость области. Двадцать гектаров, вольеры с медведями, львами, тиграми, даже один слон (правда, маленький, индийский, но всё же). Школьники приезжали на экскурсии, местные — гулять по выходным, влюблённые — целоваться у пруда с фламинго. А потом девяностые съели зоопарк. Сначала ушло финансирование, потом — персонал, потом — животные. Кого распродали, кого усыпили, кого просто заморили голодом...

Деревня Зимовье стояла на семи холмах, как древний город, только вместо дворцов — покосившиеся избы, вместо соборов — клубы, которые успели побыть и церквями, и пекарнями, и складами, и снова пустыми зданиями с выбитыми стёклами. Когда-то здесь жили, растили хлеб, рожали детей. Когда-то здесь был рай — не сладкий, не библейский, а рабочий, с утренними петухами, с паром от коров, с запахом свежего хлеба по воскресеньям. А потом рай кончился. Колхоз разорили, фермы продали на металлолом, школы закрыли, магазины — тоже...

Горы здесь стояли с начала времён. Хребет тянулся на сотни километров — зубчатый, тёмный, поросший кедрачом и лиственницей, с вечными снежниками на северных склонах. Местные народы — эвенки, тофалары — называли этот хребет «Саянский камень» и верили, что внутри гор живёт дух-хозяин. Старый, мудрый и страшный. Он смотрит за зверем, за птицей, за водой и за людьми, которые осмеливаются ходить по его земле. В верховьях реки Кизир, там, где тропа кончалась и начинались только звериные переходы, стояла охотничья избушка...