Арт Райтер (ART WRITER)

Деревня Ключи стояла на берегу реки, которая брала начало из семи подземных ключей — отсюда и название. Когда-то это был оживлённый уголок: свои маслодельня, своя лесопилка, своя школа. В Великую Отечественную из Ключей ушли на фронт сто двадцать мужчин, вернулось двенадцать. Остальные полегли под Ржевом, под Курском, под Сталинградом. Деревня выжила, но рана осталась — не на земле, на людях. Те, что вернулись, не умели уже ни смеяться, ни радоваться. Только работать. И помнить. Иван Кузьмич Горюнов был одним из тех двенадцати...

В самом центре России, там, где леса сменяются полями, а поля — болотами, стояла деревня Успенское. Когда-то — богатое село с каменной церковью, земской школой, двумя кузницами и ярмаркой по воскресеньям. Потом — колхозная центральная усадьба, с клубом, фермой и памятником Ленину. Потом — просто деревня, в которой жили те, кто не уехал. А потом — никого. К началу двухтысячных в Успенском оставался один дом. Старый, бревенчатый, с зелёными ставнями и петухом на крыше (чугунным, ещё дореволюционным)...

Чарские пески — это пустыня посреди тайги. Сто километров сыпучих дюн, зажатых между хребтами Кодар и Удокан, в Забайкалье, где зимой — минус пятьдесят, летом — плюс сорок, а ветер дует всегда. Местные называют это место «Голодная степь». Сюда не ходят туристы (слишком далеко), не водят экспедиции (опасно), не пасут скот (нечего пасти). Только редкие геологи, оленеводы да беглые зэки, которым некуда больше податься. На краю этой пустыни, у подножия Кодара, где из-под щебня бьёт ключ и начинается жиденькая травка, стояла старая метеостанция...

В старом парке, который городские власти давно переименовали в «рекреационную зону», но по привычке называли «Собачьим оврагом», стояла водонапорная башня. Кирпичная, красная, с проржавевшей лестницей снаружи и пустым баком внутри. Башню построили ещё при царе, потом перестроили при большевиках, потом забросили при демократах. Теперь в ней ночевали бомжи и иногда — редкие птицы, которые не боялись людей или не видели в них угрозы. Напротив башни, через дорогу, в пятиэтажной хрущёвке, жила Вера Петровна...

В низине, между двумя холмами, где когда-то проходила граница пахотных земель и заливного луга, лежал пруд. Местные называли его Барским — говорят, ещё при графе Шереметьеве здесь разводили карпов для господского стола. Потом графы кончились, пруд заилился, зарос ряской, но не высох — потому что из-под холма бил ключ, который не замерзал даже в самые лютые морозы. Вода была чистая, холодная, с привкусом железа и времени. На берегу пруда стоял дом. Деревянный, в два этажа, с мезонином и резными наличниками...

На окраине города, в промзоне, за железнодорожной веткой и пустырём, поросшим борщевиком, стоял зоопарк. Когда-то — гордость области. Двадцать гектаров, вольеры с медведями, львами, тиграми, даже один слон (правда, маленький, индийский, но всё же). Школьники приезжали на экскурсии, местные — гулять по выходным, влюблённые — целоваться у пруда с фламинго. А потом девяностые съели зоопарк. Сначала ушло финансирование, потом — персонал, потом — животные. Кого распродали, кого усыпили, кого просто заморили голодом...

Деревня Зимовье стояла на семи холмах, как древний город, только вместо дворцов — покосившиеся избы, вместо соборов — клубы, которые успели побыть и церквями, и пекарнями, и складами, и снова пустыми зданиями с выбитыми стёклами. Когда-то здесь жили, растили хлеб, рожали детей. Когда-то здесь был рай — не сладкий, не библейский, а рабочий, с утренними петухами, с паром от коров, с запахом свежего хлеба по воскресеньям. А потом рай кончился. Колхоз разорили, фермы продали на металлолом, школы закрыли, магазины — тоже...

Горы здесь стояли с начала времён. Хребет тянулся на сотни километров — зубчатый, тёмный, поросший кедрачом и лиственницей, с вечными снежниками на северных склонах. Местные народы — эвенки, тофалары — называли этот хребет «Саянский камень» и верили, что внутри гор живёт дух-хозяин. Старый, мудрый и страшный. Он смотрит за зверем, за птицей, за водой и за людьми, которые осмеливаются ходить по его земле. В верховьях реки Кизир, там, где тропа кончалась и начинались только звериные переходы, стояла охотничья избушка...

Северное море не любит людей. Оно холодное, тёмное, с тяжёлой водой, которая ходит ходуном даже в штиль. Скалистые берега, узкие фьорды, подводные рифы — тысячелетиями оно собирало дань с тех, кто осмеливался выходить в его воды. Здесь утонули сотни кораблей, от поморских ладей до современных траулеров. И каждый год добавляло новые имена в свою чёрную книгу. На самом краю этой земли, на мысе, который на картах назывался Тёмный Нос, стоял маяк. Ему было больше ста лет — чугунная башня с медным куполом, выкрашенная в белую и красную полоску, как леденец...

В августе в этих местах пахло так, что кружилась голова. Пахло мокрой корой, нагретой хвоей, грибами и ещё чем-то сладким, чего не могла объяснить ни одна старуха. Лес стоял зелёный, плотный, местами непролазный — ельник сменялся березняком, березняк — осинником, а в низинах чернела ольха, под которой всегда была сырость и комарьё. Здесь, в двухстах километрах от ближайшего города, в лесу, где грунтовка размокала за полдня дождя, стояла бывшая лесопилка. От неё остался только бетонный фундамент да груда ржавых опилок, которые за годы превратились в труху...

Деревня Горюново стояла на семи ветрах. Когда-то здесь жило триста дворов, была школа, клуб, ферма и даже своя пекарня, от которой пахло на всю округу. Но годы сделали своё дело: колхоз развалился, молодёжь уехала в город, старики перемёрли. К нулевым осталось пять домов, к десятым — два, а к двадцатым — один. Тот, что на самом краю, у старого кладбища, заросший сиренью и крапивой. В нём жила Клавдия Петровна, которую все звали Клава. Ей было семьдесят восемь. Или восемьдесят — она сама сбилась со счёту...

Осень на Кольском полуострове не похожа на ту, что в средней полосе. Там нет золотых листопадов и бабьего лета. Там есть ветер, дождь, переходящий в снег, и сумерки, которые длятся двадцать часов в сутки. А ещё есть тундра. Бескрайняя, плоская, как стол, без единого дерева, только карликовые берёзки да ягель, который хрустит под ногами, как наст. И есть люди, которые живут там по привычке, по наследству, по проклятию — не разобрать. Николай Иванович, или Колян, как звали его за глаза, хотя ему уже стукнуло шестьдесят пять, работал смотрителем метеостанции...