Оливка

Вечером того же дня Сюй Сюань узнала, что отец предложил господину Тянь Тао на время проведения проверки обосноваться в их поместье. Эту новость принесла ей Ань Жуй, когда подавала чай перед сном. Сама же служанка услышала об этом от других слуг, тех, кого господин Сюй Жань временно приставил к императорскому цензору. Отец полагал, что это будет правильным шагом: так он проявит должное уважение к цензору, а значит, и к самому императору великого государства Вэньчжао. Сюй Сюань нисколько не возражала...

В одном из залов ледяного дворца Цинсюэ раздался болезненный, полный отчаяния крик. Он прокатился по просторному, погружённому в лиловый полумрак помещению, озарённому светом всего нескольких круглых фонарей, и растворился где-то под его высокими сводами. Следом за ним прозвучал громкий, безудержный женский смех, в котором не было ни капли веселья, и лишь глухой не уловил бы в том хохоте нечеловеческую жестокость. — Кричи, кричи, лисица! — прозвенел следом весёлый голосок. Принадлежал он молодой демонице Мо Цзыци, дочери Мо Дэшэна...

Нацепив на себя личину императорского цензора, Мо Линь уже битый час сидел в почтительном, но отстранённом молчании в главном зале поместья господина Сюя, пока хозяин дома разглагольствовал о делах ведомства. Впрочем, Мо Линь едва ли слышал его. Сложно было сосредоточиться на словах сановника, когда больше всего ему хотелось одним взмахом руки перерезать горло этому болтливому смертному, совсем как недавно цензору, а затем немедля найти его никчёмную дочь и вырвать своё ядро из её груди вместе с рёбрами...

Покачиваясь внутри повозки, Тянь Тао откинул в сторону тяжёлую занавеску и взглянул на просёлочную дорогу, по которой повозка неторопливо двигалась в сторону Чжунтяня. Ночь была тёмной, как густая смола, поглощавшая даже слабый свет редких звёзд. Только жёлтый, прыгающий огонёк фонаря, прилаженный сбоку повозки, пытался пробить эту мглу, выхватывая из небытия колдобины под колёсами да верхушки бескрайних, спящих деревьев, окаймлявших дорогу с обеих сторон. Тянь Тао скривил лицо и задёрнул занавеску...

В мире смертных уже наступила весна, но здесь, в Бездне, всё ещё шёл снег. В северных пределах, где возвышался мрачный дворец Цинсюэ — пристанище клана Безразличия, — он не прекращался никогда. Белые, пушистые хлопья кружились в воздухе, напоминая птичий пух. Дворец, утопавший в густой синеватой тьме, что неотступно царила в мире демонов, был высечен в сердце тёмного, как космос, горного массива. Здесь не было иных звуков, кроме тихого, леденящего гула, от которого у смертного, коль скоро попади он сюда, мог помутиться рассудок...