Женская жизнь: практика и проза

Я ненавидел своего отца при жизни. И после его смерти — тоже ненавидел. Каждый вечер, когда он приходил с работы и сливал в себя три литра пива, я знал: начнётся раздача люлей. Он бил всех — сестру, мать, меня. Но мне доставалось больше. Я думал, что со мной что‑то не так: я неудобный, непослушный, плохой. Потом, уже взрослый, узнал, что он был уверен — я не его сын. Что я «чужая» кровь. И вся та жестокость вдруг обрела смысл: он пытался выбить из меня то, что по его мнению было чужим. Синяки на внутренней стороне бёдер — туда он бил особенно больно...

Я сам не понял, когда все полетело к чертям собачьим. Но друзьям сказал: «Да нормально всё, бывает. Не мы первые, не мы последние». И вроде правильное решение. Чем в скандалах жить, лучше так. А потом.. а потом три месяца ел пельмени из микроволновки и спал в одежде. Я люблю готовить, всегда готовил дома. А тут некому. А спал в одежде, потому что казалось, что если разденусь и лягу в кровать, придётся признать: всё по-настоящему кончилось. Он рассказывает это почти спокойно. — Мне казалось, что я просто на время переехал...

Лиза никогда не думала о себе как о «жертве». Про "жертв" пишут страшные истории: синяки, полиция, бегство среди ночи. У неё всё было… как будто... нормально. Муж, Игорь, зарабатывал. Квартира, машина, отпуск «по крайней мере раз в год». Подруги завидовали: «Тебе повезло, он же всё на себе тащит». Да, он мог накричать. Да, «дать пощёчину, когда она не слушалась» — это его формулировка. Но он же потом извинялся. Покупал цветы, путёвки, украшения. Говорил: «Я просто вспылил, ты же знаешь, как я тебя люблю»...

Дверь хлопнула. В квартире стало очень тихо. В тот вечер она поссорилась с парнем. Не катастрофа: он сказал, что устал от её «перепадов», что «нормальные люди так не реагируют», что у него «сессия, а не психиатрическая больница». — Я помню, как стояла на кухне и чувствовала только одно: внутри вакуум. Не злость, не слёзы. Просто пусто и стыдно. Как будто меня нет, а есть только какая‑то ошибка. На столе лежал нож для хлеба. Я взяла его, провела по коже — неглубоко, на уровне царапины. — Сначала даже не поняла, что сделала...

Маленький город, «обычная» семья, любимая папина девочка. А потом — порезанные руки, панические атаки и шестилетняя дочка, которая говорит: «Мама, дедушка меня трогает». Эта история о том, как насилие прячут в любви, как память отключает боль и почему «было — и было» убивает не хуже самого насилия. «В восьмом классе я ходила в секцию бега. Помню, как я тогда бежала, бежала, не останавливаясь… Мне так нравилось просто бежать». Когда она это сказала, я вдруг поймала странное ощущение. Было что-то не так...