Александрик Попов

...Весна. Странное время. Вроде всё то же — те же лица, те же улицы, те же проблемы. А воздух другой. Тоньше, что ли. И дышится иначе. Глубже. Вчера шёл по городу. Солнце уже по-весеннему — не греет ещё, но светит так обещающе. И вдруг вижу: женщина стоит на остановке. Обычная, в пуховике недорогом, с сумкой, с усталыми глазами. И она смотрит не на дорогу, не на часы, не в телефон. Она смотрит в небо. Просто смотрит. Там облака плывут, редкие, высокие, мартовские. И она смотрит. И улыбается. Чему? Не знаю...

Слушать «Аквариум» в шестнадцать — это как найти потайную комнату в доме, где вырос. Не ту, что с сокровищами, а ту, где воздух иной плотности и свет падает под странным углом. Для Артёма такой комнатой была песня «Под небом голубым…». Он ставил её на старом виниле родителей, лёжа на полу в наушниках, и чувствовал, как в груди разливается сладкая, густая тоска. Тоска не по девушке и не по утраченному времени, которого он ещё не прожил, а по чему-то безмерно важному, название чему он не знал. Это было похоже на забытый сон, который не вспомнить, но чей осадок окрашивает весь день...

Катя купила монстеру в тот день, когда поняла: если Миша ещё раз вечером скажет «нормально всё», она либо заплачет, либо разобьёт тарелку об стену. «Нормально» — это когда разговаривают о счётчиках за воду. «Нормально» — это секс по вторникам и пятницам. «Нормально» — это молчаливый ужин под звуки смартфонов и планшетов, в которые они оба уткнулись. За неделю до этого она, залипая в тоскливый бесконечный скролл, наткнулась на статью: «10 растений, которые вернут страсть в ваш дом». Монстера стояла на первом месте...

Вчера сидел на кухне. Думал: вот я есть. Чай налил — чай есть. Сахар кончился — сахара нет. ———————————- И так всю жизнь. ——————————— Парменид сказал: бытие есть, небытия нет. Хороший человек. Уверенный. Я тоже так хочу. Но у меня то сахар кончится, то настроение, то силы. Он сказал и пошёл пить вино. А я так не могу. ——————————— Демокрит говорит: между атомами — пустота. Значит, небытие всё-таки есть. И оно — между. Между мной и телефоном. Между вчера и завтра. Между «хочу» и «надо». Пустота, товарищи...

...Ну, здравствуйте, люди. Сидим. Думаем. Чай пьем, хотя остыл уже. Вы когда-нибудь ловили себя на том, что снова открыли холодильник? Я не про еду. Я про разговор с самим собой. Только что, стояли у зеркала, давали клятву. Торжественную. «Всё, — говорили, — после шести — ни-ни. Я худею, я хороший, я сильный». Проходит два часа. И вы уже стоите... с колбасой в руках. И колбаса смотрит на вас. И вы на неё. И в этой тишине вы понимаете всю глубину падения. Или вот ещё. Обещали себе говорить спокойно...

Солнце только-только начинало красить верхушки многоэтажек в нежный розовый цвет, когда в уютной кухне Анна издала свой победный возглас, от которого Максим чуть не выронил свой планшет — тихую гавань рационального мышления в море эзотерических увлечений своей жены.   — Максим, послушай! Это же гениально! — воскликнула она, уставившись в экран смартфона с таким видом, будто держала в руках скрижали с абсолютной истиной.    Максим сделал глоток кофе, погружаясь в кратковременную медитацию в поисках дипломатичного ответа...

  Солнечный луч, густой и тягучий, как акациевый мед, пробивался сквозь пыльную штору в кабинете профессора Шурика. Он лениво бродил взглядом по завалам, выхватывая из полумрака то корешок диссертации «О природе гравитации в условиях тотальной невесомости бюджета», то стеклянный глаз старого анатомического пособия, то одинокий стоптанный сапог, чье происхождение было самой популярной темой для спекуляций на кафедре.    Сам профессор, Александр Сергеевич, чей научный авторитет для посторонних измерялся...

В салон маршрутки вкатился шар перегара, а следом за ним — его источник, мужчина в помятой куртке, с лицом, хранящим следы вчерашней битвы с реальностью.   Он грузно рухнул на сиденье рядом с Аней и ее трехлетним сыном Гошей. Аня инстинктивно отодвинулась, натягивая на ребенка невидимый кокон. Гоша, поглощенный процессом прилипания к стеклу, лишь на мгновение оторвался от созерцания улицы.   Новый сосед благостно ухмыльнулся, и его взгляд, мутный и неустойчивый, нашел точку опоры в лице ребенка...

В зоопарке маленького городка случился кризис. Его жемчужина — ослик по имени Гоша — объявил забастовку. Он не просто отказывался возить детей. Он ложился поперёк дорожки, когда мимо везли корм жирафу, демонстративно отворачивался от морковки и издавал такой душераздирающий, трагический рёв, что посетители пугались и шли смотреть на более психически стабильных сурикатов.   Директор зоопарка, Пал Палыч, чьё лицо всегда было окрашено в цвет спелого баклажана от постоянного негодования, устроил разнос...

Рассвет: Бремя и Благословение    Его разбудила не птица за окном, а молчание — густое, почти осязаемое, притаившееся в стенах мастерской. Антонио Гауди поднялся. Движение отозвалось привычной болью. Его старое тело было его верным,но уже изношенным инструментом. Он встретил эту боль не как врага, а как старую, суровую спутницу, напоминавшую о бренности плоти — той самой плоти, что мешала духу парить свободно.   На пустынных улицах Барселоны он чувствовал себя ее единственным хозяином. Его пальцы, узловатые и живые, сами собой провели по шершавой коре платана...

Шурик сидел в лаборатории кафедры квантовой биофизики. Вокруг него громоздились старые советские ЭВМ, мигали лампочки, гудели трансформаторы, а на столе красовался главный эксперимент кафедры — «Интегратор», шлем, опутанный проводами, датчиками и чем-то напоминавший сварочный аппарат.   Профессор, его научный руководитель, размахивал руками: —Шурик, ты должен понять! Мы подошли к порогу! Мозг — не компьютер! Информация в нем — не нули и единицы! Она — как вещество! Она может быть в разных состояниях!  ...

В лаборатории, пахнущей канифолью, старыми книгами и жаренной картошки, царил творческий хаос. Среди плат, проводов и чайных чашек, на которых было выведено химической формулой "H2O – ускоритель мыслительного процесса", трудился профессор Шурик. Его главный проект был столь же гениален, сколь и безумен: он намеревался создать искусственный интеллект, скопировав архитектуру собственного сознания.    Он отвергал идею ИИ как просто сверхсложного калькулятора. Нет, он был уверен, что разум – это гиперсеть...