психолог Александрик Попов

Солнце только-только начинало красить верхушки многоэтажек в нежный розовый цвет, когда в уютной кухне Анна издала свой победный возглас, от которого Максим чуть не выронил свой планшет — тихую гавань рационального мышления в море эзотерических увлечений своей жены.   — Максим, послушай! Это же гениально! — воскликнула она, уставившись в экран смартфона с таким видом, будто держала в руках скрижали с абсолютной истиной.    Максим сделал глоток кофе, погружаясь в кратковременную медитацию в поисках дипломатичного ответа...

  Солнечный луч, густой и тягучий, как акациевый мед, пробивался сквозь пыльную штору в кабинете профессора Шурика. Он лениво бродил взглядом по завалам, выхватывая из полумрака то корешок диссертации «О природе гравитации в условиях тотальной невесомости бюджета», то стеклянный глаз старого анатомического пособия, то одинокий стоптанный сапог, чье происхождение было самой популярной темой для спекуляций на кафедре.    Сам профессор, Александр Сергеевич, чей научный авторитет для посторонних измерялся...

В салон маршрутки вкатился шар перегара, а следом за ним — его источник, мужчина в помятой куртке, с лицом, хранящим следы вчерашней битвы с реальностью.   Он грузно рухнул на сиденье рядом с Аней и ее трехлетним сыном Гошей. Аня инстинктивно отодвинулась, натягивая на ребенка невидимый кокон. Гоша, поглощенный процессом прилипания к стеклу, лишь на мгновение оторвался от созерцания улицы.   Новый сосед благостно ухмыльнулся, и его взгляд, мутный и неустойчивый, нашел точку опоры в лице ребенка...

В зоопарке маленького городка случился кризис. Его жемчужина — ослик по имени Гоша — объявил забастовку. Он не просто отказывался возить детей. Он ложился поперёк дорожки, когда мимо везли корм жирафу, демонстративно отворачивался от морковки и издавал такой душераздирающий, трагический рёв, что посетители пугались и шли смотреть на более психически стабильных сурикатов.   Директор зоопарка, Пал Палыч, чьё лицо всегда было окрашено в цвет спелого баклажана от постоянного негодования, устроил разнос...

Рассвет: Бремя и Благословение    Его разбудила не птица за окном, а молчание — густое, почти осязаемое, притаившееся в стенах мастерской. Антонио Гауди поднялся. Движение отозвалось привычной болью. Его старое тело было его верным,но уже изношенным инструментом. Он встретил эту боль не как врага, а как старую, суровую спутницу, напоминавшую о бренности плоти — той самой плоти, что мешала духу парить свободно.   На пустынных улицах Барселоны он чувствовал себя ее единственным хозяином. Его пальцы, узловатые и живые, сами собой провели по шершавой коре платана...