Исторический факультет

Домой мы с Гончаровым возвращались, когда наступил ранний зимний вечер. В салоне пахло смесью кожи, очистителя воздуха и мужской туалетной воды. Шёл снег и на лобовом стекле беспрерывно работали дворники. У меня было плохое настроение. Не давало покоя странное поведение в ресторане Сережиного друга Миши Жукова. Он видел меня на фотографии и безусловно узнал. Весь вечер смотрел с осуждением, как бы говоря, Сергей в тюрьме, а ты по ресторанам ходишь. Но кроме осуждения, было в Мишином взгляде что-то еще, именно это и не давало мне покоя...

Я все еще сидел в маленькой, сырой камере, с окошком почти у самого потолка. Часы отобрали при личном досмотре, дневного света не видел, прогулок был лишен. Время для меня как бы остановилось. Предусмотренный законом срок задержания истек, но прокурор его продлил. Говорят, что в неволе все чувства обостряются. Это правда. Обострились и мои чувства к Марине. Теперь я разговаривал с ней не только мысленно, но и вслух, читал ей стихи и пел песни. Надзиратели, наверное, думали, что я медленно схожу с ума...

В шесть утра в камере загорелся яркий свет и не выключался до отбоя. Слышны тяжелые шаги надзирателя, шедшего по коридору. В половине седьмого дежурная команда развозила завтрак. Сегодня была овсяная каша с маленьким куском костистой рыбы, чай без сахара и хлеб. Шок, случившийся со мной при задержании и длившийся два дня, постепенно проходил и ко мне возвращалась способность мыслить логически. В памяти надолго сохранятся воспоминания о том, как я вдыхал тюремный воздух. В нем запах беды, тревоги и безнадежности...