Османская Империя

Последние лучи солнца золотили резные ставни покоев умершей валиде Эметуллах султан, превращая их в клетку, из которой только что выпустили птицу. Хатидже-султан, сестра падишаха, сидела на низком диване, обитом шелком, и нервно теребила край изумрудного платья. В углу замерла старая Афифе. Афифе выглядела чужой в этом дворце, словно призрак ушедшей эпохи. Её руки, перепачканные застарелой хной, дрожали, когда она в последний раз складывала вещи покойной госпожи — валиде Эметуллах-султан, матери Ахмеда III...

Во дворце Эдирне в покоях Эметуллах султан пахло ладаном и увядающими розами. Афифе, служанка, чьи руки помнили тепло молодости госпожи, сидела на низкой табуретке у изголовья. Свет единственной масляной лампы выхватывал из темноты восковое лицо Эметуллах Султан — лицо женщины, которая пережила гаремные заговоры, падения визирей и смерть супруга, маленьких внуков и собственного сына. Старая валиде султан дышала тяжело, с хрипом. Афифе, желая успокоить ее последние минуты, прошептала: — Валиде султан, вот бы увидеть вам сейчас маленького новорожденного шехзаде Мустафу...

Прошло время. Дни, недели, месяцы летели безвозвратно. В Османской Империи все менялось. Наступало время, когда Османская империя действительно «открыла окно» в Европу, одновременно пытаясь не разрушить свои тысячелетние устои...

Столица встретила султана свинцовым небом и мелкой колючей пылью. Вместо ликующих толп, положенных по церемониалу, вдоль дороги от ворот Эдирнекапы стояли молчаливые янычары с факелами, чей свет тонул в сером мареве...

Поздний вечерний свет струился сквозь резные ставни покоев валиде султан, чертя на сефеде узоры, похожие на дрожащие крылья бабочек. Айше, внучка могущественной Эметуллах-султан, сидела на низкой софе, поджав ноги, и нервно теребила край платья...