Османская Империя

Верфь в Галате гудит от тысяч голосов. Пахнет смолой, деревом и морем. Великий визирь Ибрагим-паша ведёт шехзаде Махмуда вдоль стапелей, где достраиваются галеры. Паша держится с той особенной, подчёркнутой почтительностью, которая граничит с наставничеством...

Утро только начинало золотить высокие своды гаремных покоев, когда султан Ахмед, оставив заботы дивана, вошёл в отведённую для детей комнату. Он застал сыновей за низким столиком из инкрустированного перламутром...

Султанзаде Вакыф въехал в Топкапы, когда азан с мечети Михримах-султан уже растворился в багряных сумерках. Три луны он провёл в Румелии, усмиряя беев, которые тайно слали письма в Крым. И вот — приказ султана Ахмеда. Три слова: «Явись немедленно». Без объяснений, без милостивого «да продлит Аллах твои шаги». Всадники его бейлика остались у казарм янычар, но Вакыф сам слышал их шепот: «Тюльпаны во дворце давно завяли, а подати цветут буйным цветом». Он велел им молчать. Однако в каждом квартале...

Май 1719 года После совместной охоты султана Ахмеда и его племянников , наставник двадцати трехлетнего шехзаде Махмуда с улыбкой замечает вслух при отце султане Ахмеде: -Воистину, шехзаде Махмуд подобен Давиду. Знаете, повелитель, когда он вчера в стрельбе из лука победил шехзаде Османа, то шепнул слугам: “Всевышний дал старшинство, чтобы направлять младших, а не соревноваться с ними. Осман ещё дитя”. Всего лишь скромность... но как тонко подмечено, не правда ли?» Султан рассмеялся, но шехзаде Осман сжимает поводья...

Последние лучи солнца золотили резные ставни покоев умершей валиде Эметуллах султан, превращая их в клетку, из которой только что выпустили птицу. Хатидже-султан, сестра падишаха, сидела на низком диване, обитом шелком, и нервно теребила край изумрудного платья. В углу замерла старая Афифе. Афифе выглядела чужой в этом дворце, словно призрак ушедшей эпохи. Её руки, перепачканные застарелой хной, дрожали, когда она в последний раз складывала вещи покойной госпожи — валиде Эметуллах-султан, матери Ахмеда III...

Во дворце Эдирне в покоях Эметуллах султан пахло ладаном и увядающими розами. Афифе, служанка, чьи руки помнили тепло молодости госпожи, сидела на низкой табуретке у изголовья. Свет единственной масляной лампы выхватывал из темноты восковое лицо Эметуллах Султан — лицо женщины, которая пережила гаремные заговоры, падения визирей и смерть супруга, маленьких внуков и собственного сына. Старая валиде султан дышала тяжело, с хрипом. Афифе, желая успокоить ее последние минуты, прошептала: — Валиде султан, вот бы увидеть вам сейчас маленького новорожденного шехзаде Мустафу...

Прошло время. Дни, недели, месяцы летели безвозвратно. В Османской Империи все менялось. Наступало время, когда Османская империя действительно «открыла окно» в Европу, одновременно пытаясь не разрушить свои тысячелетние устои...

Столица встретила султана свинцовым небом и мелкой колючей пылью. Вместо ликующих толп, положенных по церемониалу, вдоль дороги от ворот Эдирнекапы стояли молчаливые янычары с факелами, чей свет тонул в сером мареве...

Поздний вечерний свет струился сквозь резные ставни покоев валиде султан, чертя на сефеде узоры, похожие на дрожащие крылья бабочек. Айше, внучка могущественной Эметуллах-султан, сидела на низкой софе, поджав ноги, и нервно теребила край платья...

Выезд был назначен до рассвета, и это само по себе казалось кощунством. В то время как по всему Стамбулу муэдзины уже разносили призыв к утренней молитве, султан Ахмед, накинув дорожный плащ поверх парчового кафтана, легко спускался по мраморным ступеням дворца Топкапы...

Длинный стол в султанских покоях был накрыт на восемь персон. Хрусталь в низких вазах отражал дрожащий свет сотни свечей, но даже это сияние не могло разогнать полумрак, который, казалось, сгущался в углах комнаты...