Расцвет и падение османов

Было далеко за полдень, и жара, проникшая даже сквозь толстые стены покоев Ибрагима-аги, навевала дремоту и томление. Один евнух, бесшумно ступая по мягким коврам, миновал охрану у дверей. В руках он держал свиток с важным донесением от великого визиря, но первое, что ему было велено — передать, что сам Падишах желает видеть своего верного слугу. Переступив порог внутренних покоев, евнух замер. Тишина здесь была неестественной, звенящей. Вместо того чтобы восседать на подушках за чтением бумаг или отдыхать на софе, Ибрагим-ага лежал на полу...

Ранний утренний свет едва пробивался сквозь витражные окна покоев падишаха, рисуя на персидских коврах причудливые цветные блики. В воздухе витал тонкий аромат ладана, не способный, впрочем, заглушить горечь, осевшую на губах Валиде Эметуллах Султан. Она вошла без стука, как делала это лишь в минуты великой тревоги. Ее драгоценные шелка тихо шелестели по мраморному полу, а глаза, подведенные сурьмой, были полны такой мольбы, что телохранители у дверей потупили взоры. Ее сын, Падишах, сидел за низким столиком над свитками донесений...

Стамбул, дворец Топкапы. Покои австрийской пленницы Махпери. Осень 1710 года. Воздух в покоях Махпери был тяжелым, пропитанным запахом увядших роз и лекарственных снадобий. Она сидела у забранного решеткой окна, наблюдая за чайками, вольными летать над Босфором. Ей очень хотелось вернуться к себе домой в Австрию. Ее личная приставленная к ней в услужении служанка Фидан, женщина, подружившаяся с Махпери, вошла с подносом, но вместо привычных дворцовых сплетен заговорила шепотом. - Госпожа, на кухне только и разговоров, что о чужеземце, — начала она, ставя чашку с пенкой...

Весенний воздух Стамбула был тяжел от сплетен и дворцовых интриг. Стены Топкапы, казалось, давили на султана Ахмеда, напоминая о грузе ответственности и бесконечных докладах визирей. Взгляд повелителя все чаще устремлялся на северо-запад, туда, где среди холмов Фракии раскинулся старый Эдирне — город охоты и свободы. Решение пришло спонтанно, но твердо. Он взял с собой лишь самую доверенную охрану и ту, что стала для него отдушиной в душном гареме — Бану Хатун. Они выехали на рассвете, когда город еще спал, укутанный молочной дымкой над Босфором...

В покоях Валиде Эметуллах султан было тихо. Тяжелые парчовые шторы едва пропускали бледный свет, оставляя комнату в полумраке, который так любила пожилая могущественная султанша. Воздух был пропитан запахом сухих роз и мирры — запахом власти, которая уже успела состариться...

Фонтаны в османском Стамбуле были не просто утилитарными сооружениями, а настоящими произведениями архитектуры и символами благотворительности. Самым знаменитым проектом той эпохи является Фонтан Ахмеда III, расположенный перед Императорскими воротами дворца Топкапы...

Покои Валиде Эметуллах султан в гареме дворца Топкапы были наполнены мягким светом, просачивающимся сквозь цветные витражи. Был тот час, когда султан Ахмед, устав от заседаний Дивана, искал утешения и мудрости у своей матери — хранительницы тайн империи и его самого доверенного лица. Падишах сидел на низкой софе, его лицо было омрачено тревогой. Перед ним стояла дилемма, достойная пера летописца: разбитый под Полтавой, шведский король Карл XII, словно загнанный лев, метался по пределам Османской империи, требуя убежища и военного союза против растущей мощи России...

Ласковый летний воздух, напоенный ароматами роз и жасмина, струился под пологом просторного шатра, расшитого золотыми нитями и жемчугом. Шатер был установлен в тени вековых платанов, в глубине сада, откуда открывался вид на сверкающий на солнце мраморный бассейн...

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая свинцовые купола Топкапы в теплый медовый цвет, когда процессия Хатидже Султан миновала Ворота Приветствия. Стражники склонили головы, узнавая богатую карету дочери Валиде Эметуллах султан. В покоях Эметуллах султан царил полумрак, пахло лекарственными травами и ладаном. Хатидже султан вошла без лишнего шума, жестом отослала прислужниц и замерла на пороге. — Матушка? — голос ее, обычно властный, сейчас звучал мягко, почти по-девичьи. Валиде Эметуллах Султан, кутавшаяся в шали у низкого столика с чашкой остывшего шербета, подняла глаза...

В тот час, когда вечерняя прохлада сменила дневной зной и длинные тени укрыли сады дворца, Гульшах, верная служанка Бану хатун, вошла в покои без обычного стука — лишь тихо звякнули серебряные подвески на ее запястьях. Бану хатун полулежала на подушках, читая книгу. Она подняла взгляд — черные глаза госпожи умели видеть самую суть вещей. — Ты встревожена, Гульшах. Говори. Гульшах склонилась в поклоне, прижав руку к груди. — Госпожа, ветер приносит странные запахи из восточной галереи...