Пазанда Замира

Марине было тридцать лет, и её жизнь со стороны казалась вполне успешной. Хорошая работа, стабильный доход, аккуратная квартира недалеко от центра города, умение держать себя уверенно и независимо. Но...

Когда Алина впервые сказала это вслух, я подумала, что ослышалась. Мы сидели у неё на кухне — стерильной, вылизанной до блеска, будто в ней никогда не готовили еду, а только ждали гостей. Чай в моём стакане давно остыл, а она всё водила пальцем по краю своей чашки, не поднимая глаз...

Анна сидела за рабочим столом, уставившись в монитор. Цифры и графики сливались в одно размытое пятно — она не могла сосредоточиться уже третий день. Телефон в кармане пиджака то и дело вибрировал, но она не решалась взять его в руки. Она знала: это снова звонит мать мужа, Галина Петровна. С тех пор как у Галины Петровны диагностировали сахарный диабет второй степени, жизнь Анны превратилась в череду тревожных звонков и неловких разговоров. Поначалу она старалась помогать — привозила лекарства, навещала по выходным, звонила каждый день...

Свет в конце коридора Сергей Иванович Петров вышел на пенсию в 62 года — как положено, без лишних проволочек. Тридцать пять лет отработал на заводе: сначала слесарем, потом мастером, затем начальником участка. Цех знал как свои пять пальцев, людей — тоже. Когда уходил, коллеги устроили проводы: торт, цветы, тёплые слова. Директор пожал руку: «Спасибо за труд, Сергей Иванович! Если что — заходи, мы тебя всегда помним». Первые месяцы казались отпуском. Он высыпался, гулял в парке, чинил старый велосипед, смотрел документальные фильмы...

Когда мы только поженились, я думала, что знаю о Сергее всё. Его предпочтения в еде, его привычку читать новости по утрам, его манеру хмурить лоб, когда он пытается сосредоточиться, его «нельзя ли потише?» — когда я включаю музыку во время уборки. Но одно я поняла только спустя годы — он любит рыбалку так же сильно, как я люблю домашний уют. Может, даже сильнее. Он уезжал почти каждые выходные. Пятница — сумка в коридоре, термос на столе, удилища аккуратно прислонены к стене. И его довольная, расслабленная улыбка...

Елена проснулась рано, как обычно. Пять лет прошло, а она всё так же открывала глаза в шесть утра, поворачиваясь к пустой половине кровати. Там, где раньше спал Алексей, теперь лежала аккуратно сложенная книга — старая, с выцветшей обложкой. Когда-то он читал её по вечерам вслух. С тех пор она не смогла убрать её с кровати — будто это был последний след его присутствия. Кухня встретила привычной тишиной. Кофеварка зашипела, в окне светился тусклый предрассветный свет. Елена смотрела, как поднимается...

Жаркое июльское солнце плавило дорогу. Старый автобус, пахнущий пылью, бензином и чьими-то сухариками, гудел и подпрыгивал на кочках, приближаясь к маленькой деревне с ласковым названием — Берёзовка. В автобусе сидело шестеро студентов-практикантов из аграрного университета. Им предстояло провести месяц на практике: помогать местному хозяйству, собирать образцы почв, наблюдать за растениями, да и просто — пожить в деревне, чтобы понять, как устроена настоящая жизнь на земле. Максим сидел у окна...

Анна стояла у окна и смотрела, как тонкий снег ложится на стекло, тает и скатывается вниз прозрачными дорожками. Октябрь только вступал в свои права, и в воздухе стоял тот особый запах, когда осень уже уступает место зиме, но всё ещё цепляется за последние жёлтые листья. На подоконнике стояла кружка с недопитым чаем, давно остывшим. Часы на стене отмеряли привычный ритм — ту же пустоту, что заполняла их дом уже много лет. — Опять думаешь? — тихо спросил Сергей, входя в комнату. Он говорил почти шёпотом, хотя в квартире никого, кроме них, не было...

Не знаю, почему я каждый раз волнуюсь перед встречами со свекровью. Может, потому что за шесть лет брака я так и не научилась понимать, что именно ей нравится. Или, может, потому что каждый раз, как мы едем к ней в гости, я чувствую себя невесткой из старого анекдота: «Свекровь пришла — праздник закончился». Хотя формально всё у нас неплохо: она не вмешивается в наши дела напрямую, я стараюсь быть вежливой, не спорить, не навязывать. Но всё время между нами как будто прозрачная стена — не высокая, но неприятно холодная...

Я всегда думала, что знаю свою дочь. Каждое её движение, каждый взгляд, каждую интонацию. Шестнадцать лет вместе — день за днём, год за годом — казалось, что между нами не может быть тайн. Я помню, как держала её крошечные пальцы, как она впервые пошла в садик, как боялась темноты и пряталась под мою руку, когда гремел гром. И вот теперь она не пришла домой. Это случилось в обыкновенный вторник. Обычный, ничем не примечательный день. Я пришла с работы чуть раньше, усталая, но довольная — наконец закрыла отчёт...

Марина всегда знала цену деньгам — точнее, знала, каково жить без них. Две работы, вечная усталость, и мама, уставшая от больниц и дешёвых лекарств. Её жизнь была как треснувшая кружка: вроде держит воду, но стоит чуть наклонить — и всё выливается. Она работала продавщицей в аптеке и иногда подрабатывала уборкой вместе с соседкой, тётей Верой. Та знала хорошие места, где платили наличными. — Поедем завтра в Парк-Хилл, — сказала как-то тётя Вера, запихивая в сумку ведро. — Дом у них большой, но хозяева культурные...