Флобериум

Бар «У Джонни» провонял прокисшим пивом и безысходностью. Он лежал в тесной, тусклой миске, среди таких же, как он, скользких от масла и соли, предназначенных на убой. Их, как патроны, пересылали из мешка в эту братскую могилу. Шершавые пальцы пьянчуг, не глядя, хватали горсть за горстью и отправляли в бездну. Это был конвейер смерти, и он был его частью. Он был Арахис. Просто Арахис. Без пасты, без глазури, без сладкой судьбы в нуге. Его жизнь — это глухой стук о стенки миски, когда очередной забулдыга хлопал кулаком по стойке, и его подбрасывало в воздух...

К нему меня прикрепили на втором году ординатуры. На кафедре говорили: повезёт — будешь у Дианова. Не повезёт — тоже будешь у Дианова, и узнаешь, что это значит. В первый день я просидел у него в кабинете час, прежде чем он сказал хоть слово. Он щёлкал орехи. На столе стояла стеклянная миска, рядом — щипцы и стеклянная баночка. Он раскалывал скорлупу одним движением, выковыривал ядро, отделял горькую перегородку и складывал её в баночку. Перегородок там было много. Пальцы у него были тёмные, с желтоватыми пятнами в основании ногтей...

Первым в моей первой собственной квартире стал Алексей Второй. Мне вдруг ни с того ни с сего захотелось сделать что-то хорошее. Совершить благородный поступок, например, приютить бездомную кошечку. Первый кандидат на благое дело – уличный кот, питавшийся объедками возле художественной школы, в которой я занималась по выходным, отказался добровольно идти в руки. Я долго и безуспешно гонялась за ним с переноской, но у кота были свои планы на жизнь. Мой порыв он не оценил. Руки потом пришлось отмачивать в хлоргексидине и мазать йодом...

Вообще, эта история про Подмосковье глазами лимитчика. Но на литературных курсах говорили, что название должно быть продающим, поэтому я надеюсь, что вы дочитаете до того места, где про трусы. Исключительно для подтверждения теории продающих названий. Я живу в Подмосковье. В шести километрах от МКАД. Мама гордится, что старшая дочь устроилась в Москве. Для пермских моих знакомых Москва, Подмосковье – одна фигня. Это, типа, (тут рефреном звучит голос моего литагента: «Олеся, без «типа») круто! На самом же деле — разница колоссальная...

Минувший день провела в океанариуме на ВДНХ. С сестрой и племянником. Они потом собрались на водное шоу, а я домой. Презентовала ребенку плюшевый муляж дельфина и посчитала свой теткинский долг исполненным. На сегодня, по крайней мере. До метро шла пешком мимо павильонов и фонтанов, наслаждаясь атмосферой идеального совка, такого, как на картинах Александра Дейнеки. Ностальгнула, расслабилась, подобрела. И мне тут же напихали. Я знаю, они каким-то звериным чутьем улавливают тот момент, когда человек воспаряет, размягчается и уже не в силах сопротивляться...

Юбилей не задался. Расслабив узел модного галстука, Александр Николаевич Синельников раздраженно смотрел на действо, эпицентром которого был он сам. Гости уже находились в том состоянии, когда причина и место торжества не имеют значения. Лихой разгуляй взрывался то дружным «Ура, имениннику!» (при этом в сторону Синельникова никто не смотрел), то яростным «танцем животов» (публика на торжестве была зрелая и упитанная). Черт его дернул пригласить Ленку на своё шестидесятилетие! Как-то вечером, примерно...

Дождь начал собираться после полудня. Свинцовые тучи заволокли небо над Ропшице, ветер со свистом понес по улицам желтые остатки листвы. К вечеру, когда евреи местечка торопились в синагогу на послеполуденную молитву, набухшее, беременное ливнем небо опустилось совсем низко. Не успели закончить молитву, как тяжело ударил гром, белая вспышка озарила потемневшие улицы, и полоски дождя побежали по стеклам. Свечи зажгли раньше обычного. Хасиды сгрудились вокруг стола, во главе которого восседал ребе, знаменитый Нафтоли из Ропшиц...

Она жила в доме напротив. Окна в окна. Рыжая, полногрудая и крепконогая. Утром она расчесывалась, стоя у окна. Волосы были рассыпаны по её спине, ночная рубашка открывала моему жадному взору круглые плечи и сильные руки, усыпанные веснушками. Она раскрывала занавески, брала в левую руку зеркало, в правую — то расческу, то пинцет для выщипывания бровей, то пудру, то помаду. А вот ресницы она не красила. Вообще непонятно, как у рыжей и голубоглазой женщины могли быть черные, густые и длинные ресницы...

У Хозяйки совершенно не было времени возиться с готовкой. Кот был уверен, что это отговорка. Ведь она находила время на листание ленты в соцсетях и просмотр колонки сплетен. Кот видел, что она обычно покупала полуфабрикаты, и не одобрял этого. Вечером Хозяйка принесла кучу пакетов с продуктами. Не успела разложить покупки, как ей позвонили с работы, она отвлеклась и совершенно забыла разобрать принесенное. Схватила ноутбук и ушла с головой в решение рабочих задач. Перед сном она спохватилась и кое-как рассовала купленное по полкам холодильника...

Когда Краев впервые услышал фразу «закрыть гештальт», то сразу посмотрел определение этого слова. Википедия ответила, что гештальт — это «цельный, законченный, сформированный образ». В терапии он обозначает некую незавершенную ситуацию, которая мешает обрести целостность. Так как незавершенности в своей жизни Максим не наблюдал, то благополучно выкинул это слово из головы. Валя жила в доме напротив и всегда привлекала его внимание. Ничего особенного, казалось бы, в ней не было. Не сказать, что большие глаза, грудь не выдающаяся, да и ноги не от ушей...

Когда проснулся в понедельник, я уже был уволен. Это было удобно – не пришлось идти на работу. Электронное письмо с темой: «Спасибо за всё!» – пришло ночью, и теперь я, наконец, узнал, что всё, что я делал последние десять лет, не имело смысла. Я лежал в кровати и чувствовал себя легким, как будто с меня сняли цементный пиджак. Через час мне позвонил банк. Он сообщил, что я теперь не только безработный, но и на меня кто-то взял кредит. Через два часа меня бросила жена – вежливо и мило. Через три — я понял, что теперь у меня есть свобода, и это было ужасно...

Когда Аська подбежала к нему и запросто уселась рядом у самой песочницы, он и глазом не повел. Даже отодвинулся слегка. Не до нее, в самом деле: вокруг — такая движуха! По всему двору носилась и орала восторженная малышня. Все бегали, как очумелые, за небольшим полосатым мячиком. Что ж, было время, и он часами летал, задыхаясь, с одного конца их маленького двора на другой! Шум, возня, крики, — все смешивается в один чудесный густой звон, и долго потом слышишь его, и мечтаешь о чем-то, и чему-то улыбаешься, как чудак...