МИР ИЛЛЮЗИЙ | Леся Браун

Я всю жизнь думала, что мать должна отдавать. Молча, без счёта, до последнего рубля – на то и мать. А в семьдесят впервые в жизни взяла и посчитала. Сложила всё, чем меня попрекали два года, перевела в деньги и вернула дочери до копейки. И теперь для родной дочери я – чужая, бессердечная, та, что откупилась. А началось всё с разбитого горшка. Марина пришла в субботу, привезла пакет с продуктами – молоко, хлеб, гречка, масло. Поставила на стол, отодвинула горшок с каланхоэ, и горшок чуть не свалился на пол...

Сын приехал и положил на кухонный стол кредитный договор – на сто двадцать тысяч, ровно на операцию матери. «Пап, – сказал он, – я взял кредит. Завтра кладу эти деньги на мамину операцию, через неделю её прооперируют». А Геннадий придвинул договор обратно к сыну и сказал одно слово: «Нет». Готовые деньги на операцию больного колена жены лежали прямо перед ним – и он от них отказался. Половина родни потом покрутила пальцем у виска. И, честно сказать, было за что. Но чтобы понять, почему упрямый старик...

В моей квартире сорок пять лет не было тишины. Всё бульканье, бульканье — компрессоры в пяти аквариумах гонят воздух сквозь воду, и днём, и ночью, и я этого звука давно не слышу, как не слышишь собственного дыхания. А зять мой, Олег, как-то сказал, что в моей однушке «как в подводной лодке — поговорить нельзя». И вот этот самый звук, на который все в семье жаловались как на блажь и трату, через полгода стал в школьном классе самым любимым звуком у тридцати детей. Но я забегаю вперёд. Зовут меня Зинаида...

Я положила трубку и зачем-то снова поставила чайник, хотя пить совсем не хотелось. Просто руки надо было чем-то занять, потому что в ушах у меня всё ещё стоял этот спокойный, между делом, голос невестки, и я не знала, куда от него деться. А сказала Катя вот что. Я четыре месяца отправляла свой борщ через всю страну, считала каждый рубль, обжигала пальцы о горячие банки — и первое, что я услышала, когда денег набралось заметно, было простое, негромкое, сказанное за разливанием чая: — Мам, ну тебе-то одной зачем эти деньги? И всё...

– Вер, ну ты банок восемь отложи, как обычно. Я к выходным заберу. Антонина стояла в дверях, не разуваясь, с пустой клетчатой сумкой на сгибе локтя. Сумку она приносила всегда. Двенадцать лет приносила. Вера вытерла руки о фартук и кивнула. Кивала она тоже двенадцать лет. – Возьми. На балконе стоят, у стенки. Золовка прошла на кухню в уличных туфлях, открыла холодильник, заглянула, чем-то осталась недовольна, закрыла. Держалась по-хозяйски. Капусту она брала так, будто это её капуста, а Вера при ней – вроде кладовщицы, которая выдаёт со склада...

— Женщина, не задерживайте. Люди ждут. Валентине Егоровне не хватило ста восьмидесяти рублей на капли для глаз, и кассирша уже отодвигала её покупки в сторону, а сзади в очереди люди вздыхали и переглядывались. Она отошла к стене, сунула руки в карманы старого пальто — и нащупала там варежки. Свои, козьей шерсти, с оленями, три вечера работы. Тёплые, мягкие, по тогдашнему её разумению — никому на свете не нужные. Через стекло витрины бубнил телевизор: какая-то бойкая женщина рассказывала, как продала через интернет вязаные носки и съездила на эти деньги к морю...

— Если не будете разрабатывать пальцы каждый день, через год вы не сможете даже ложку держать, — отрезал врач, глядя на её опухшие, скрюченные суставы. Для Ольги Тимофеевны эти слова прозвучали как приговор всей её жизни. Каждое утро она начинала не с кофе, а с мучительной пытки: двадцать минут в кровати, пытаясь хотя бы на миллиметр согнуть непослушные, ноющие от боли пальцы. Одиночество, нищенская пенсия и страх превратиться в беспомощную обузу для своих детей — вот и всё, что ждало её впереди...

"Не надо, Тань, мужик сам разберется" — это была последняя фраза, которую он сказал дочери, прежде чем столкнуться с жестокой реальностью. Ему пошел восьмой десяток, на карточке оставалось четыре тысячи шестьсот рублей до пенсии, а Валентине в клинике выписали новое лекарство за две тысячи восемьсемьсот в месяц, без которого через год её ждал аппарат искусственной почки. Сорок два года он чинил соседям краны, замки и провисшие двери бесплатно, за простое человеческое «спасибо» и чаепитие с сушками...

Соседка Зинка с четвертого этажа разболтала Тамаре, Тамара пустила слух дальше, и к вечеру все жильцы знали: Грачева со второго этажа никакая не бывшая учительница. Светлана Николаевна тридцать три года отпахала обычной школьной техничкой, просто приучила всех к обтекаемому «работаю в школе», не вдаваясь в детали. Она сидела в темноте на кухне, не зажигая свет. Стыд — старый, привычный, липкий — заполнял хрущевку от пола до потолка. На карте оставалось двести рублей до следующей пенсии, а идти в её шестьдесят три года было некуда — старые поломойки рынку труда не нужны...

Ольга позвонила в четверг уже вечером. Клавдия Ивановна за сорок восемь лет материнства этот её тон выучила наизусть: голос вроде и ровный, но слова идут натужно, будто дочь держит их в горле и боится разрыдаться. — Мам, привет. Ты как там? — Да потихоньку, Оля. Рассаду вот возилась, посеяла. — Мам, я по делу вообще-то. Дениске же еще в декабре гипс сняли, нога срослась, но врач сегодня руками развел — без нормальной реабилитации не обойтись. Нужна спецгимнастика, массажи, стельки ортопедические индивидуальные...

На Христовом празднике наживаешься!» — гаркнула Тамара Ильинична прямо у ворот храма, громко, чтобы все слышали. Народу вокруг было порядочно, человек десять сразу обернулись, даже батюшка оглянулся. А Антонина Дмитриевна так и окаменела со своей корзиной. Куличи там лежали особенные — с шафраном, по старому мамину рецепту. Четыре поколения их семьи пекли эти куличи к празднику и раздавали просто так, соседям и прихожанам. Но теперь пачка масла подорожала сразу на сорок процентов, а пенсия как была семнадцать тысяч триста рублей, так и осталась...

Женщина за стойкой посмотрела на Галину поверх очков и произнесла слово «пени» так, будто делала одолжение. Тридцать четыре тысячи. Рассрочка — три четыреста в месяц. А на жизнь после всех вычетов оставалось минус пятьсот. Галина кивнула, расписалась и вышла на улицу, где февральская грязь хлюпала под сапогами. Руки — те самые, которые тридцать один год резали, жарили и варили на триста человек — висели вдоль тела, и она не знала, зачем они ей теперь нужны. Но она ещё не догадывалась, что именно эти руки смогут кардинально изменить её жизнь...