Людмила Кравченко

Я стояла у окна и смотрела, как по мокрому асфальту бегут ручьи. Дождь шёл уже третий день подряд, будто небо плакало вместе со мной. В комнате пахло пылью и старыми книгами — этот запах я помнила с детства, когда приезжала к бабушке в этот самый дом. Теперь бабушка ушла, и всё, что осталось — тишина, тяжёлые шторы и ощущение, что меня здесь не ждут. А они ждали. Только совсем не меня. Свекровь, Лидия Михайловна, сидела в кресле, прямая, как штык, в чёрном платье, с жемчугом на шее — будто не на поминки, а на торжественный приём...

Я стояла в дверях кухни, держа в руках пакет с продуктами, и никак не могла поверить в то, что вижу. В нашей уютной квартире, которую я столько месяцев обустраивала, сейчас творился настоящий хаос. Шкафчики были распахнуты, их содержимое высыпано на пол. Из комода торчали скомканные стопки белья. На полу валялись книги, будто кто-то в ярости выдёргивал их с полок, не глядя. А посреди этого разгрома стояли двое: мой муж Игорь и его мать, Лидия Петровна. У Игоря в руках была жестяная коробка из-под печенья — та самая, в которой раньше хранились старые фотографии...

Алина стояла у окна кухни, вцепившись пальцами в подоконник так, что побелели костяшки. За стеклом моросил мелкий осенний дождь, размывая очертания города до серой, безликой пелены. В соседней комнате свекровь, Валентина Петровна, снова заводила свою пластинку — голос её звенел, как натянутая струна, срываясь на визг: — Эта корова испортила тебе жизнь! Разводись, слышишь? Ты молодой, у тебя всё впереди, а она только тянет тебя на дно! Алина не оборачивалась. Она знала каждое слово этого монолога наизусть...

Алёна стояла посреди гостиной, выпрямив спину, и смотрела прямо в глаза свекрови. В комнате повисла тяжёлая тишина, которую нарушали только прерывистое дыхание Галины Петровны да тихий шёпот её подруги Лидии, что-то торопливо шепчущей ей на ухо. — Значит так, дорогой: выбирай — либо твоя мать больше к нам не приходит, либо ты уходишь вместе с ней, — голос Алёны звучал спокойно, почти буднично, и от этого спокойствие становилось страшнее любого крика. Максим побледнел. Он метался взглядом между женой, матерью и дверью, будто искал какой-то невидимый выход...