Марта Квест

Анька-динамит была скандалисткой высшей пробы! Вспыльчивая, нетерпимая к чужим слабостям, она воспламенялась от малейшей искры, превращая пустяк в пожар вселенского масштаба. А потом, когда пепел оседал, терзалась раскаянием, проклиная неумение обуздать бурю внутри. Но злые языки уже шептались за спиной, шипя оскорбительное «хабалка». И всякий, кому довелось познать её взрывной нрав, искусно дирижировал этим хаосом, с дьявольским наслаждением наблюдая, как вспыхивает в её исполнении феерия скандала...

В полумраке комнаты, в самом её сердце, возвышался круглый стол, щедро усыпанный конфетти. В центре этого хаоса, подобно застывшему озеру, покоилось блюдо с заливным, где, словно диковинные рыбки в хрустальном аквариуме, недвижимо замерли кусочки рыбы. На ближайшем стуле, точно страж этого странного пиршества, примостился пушистый рыжий кот. Рыжик принюхивался и с интересом наблюдал за происходящим, помахивая хвостом. Кот был мне незнаком. «Какие умные глаза», — невольно подумала я, глядя на кота...

История эта приключилась лет пять тому назад, в лабиринтах гипермаркета "Ашан". Запечатлев её в коротком рассказе на своём канале «Дзен», я благополучно историю забыла. Но недавно, словно привет из прошлого, КнигоЁж выудил моё творение из небытия, и я решила вновь вдохнуть в него жизнь, поделившись с вами этим маленьким весёлым рассказом. Итак, в преддверии Нового года мы все отправляемся на предпраздничный променад, дабы запастись провизией для торжества… И вот, среди рядов сверкающих банок и пестрых...

«Киса, мы должны делать карьеру. Сто пятьдесят тысяч рублей и ноль ноль копеек лежат перед нами. Нужно только двадцать рублей, чтобы сокровище стало нашим. Тут не надо брезговать никакими средствами. Пан или пропал». Именно эти искрометные строки из бессмертного романа Ильфа и Петрова как нельзя точнее отражают сумбур моих чувств и желание протянуть руку. Оля, увещеваю я себя, нам предстоит делать карьеру! И тот факт, что шестой день я не ощущаю вкуса пищи… да, это сущая правда. Болезнь сковала меня в свои объятия, отняв аппетит...

В одну из ночей двадцать восьмого года от Рождества Христова дворец Ирода Антипы сиял, словно драгоценный ларец, полный огней. Правитель Галилеи и Переи, окруженный льстивыми приближенными, неторопливо внимал их словам, упиваясь мнимым покоем. Но даже в этом море лести и благоволения затаилась скука, готовая в любой момент поглотить его. Двор ликовал, празднуя день рождения своего господина, и пиршество, казалось, не знало конца. В мерцающем свете полной луны кружились танцовщицы в пестрых нарядах,...

Однажды холодной зимой, когда снег покрыл даже узкие поймы горных рек, одинокий орк Платон шёл по хрустящему снегу и внезапно уверовал в искреннюю любовь. Словно очнувшись от морока, он мотнул головой и, жадно вдохнув морозный воздух своими огромными, заросшими щетиной ноздрями, устремился к лесной избе-харчевне, манившей тёплым светом. Ослеплённый новообретённой верой в светлое чувство, Платон неуклюже спотыкался о корявые корни вековых деревьев, с хрустом ломал хрупкие кустарники, проваливался...

В пятидесятый день рождения Михаил не стал устраивать праздник. Он вообще не любил отмечать дни рождения, считая это пустой тратой времени, а главное — денег. Его квартира была образцом идеальной чистоты и порядка: каждая вещь стояла на своем месте, каждый предмет имел своё предназначение. Небольшая квартира в престижном районе в бело-фиолетовых тонах досталась ему от жены, которая устала от постоянных придирок Михаила и ушла к другому. Однако и после развода здесь царило холодное спокойствие, словно сама атмосфера поддерживала стремление хозяина избегать любых эмоциональных потрясений...

Близилась дождливая осень. Дни становились короче, а ночи — холоднее. Монотонная морось, назойливая, как осенняя хандра, пробирала до костей, проникая под влажную шерсть и заставляла дворового кота дрожать. Укрытие под старым «Москвичом» уже не спасало от ледяного ветра. Амур! Тётка из второго подъезда так называла, когда приходила кормить. Ну, Амур — так Амур, только бы чаще вискас таскала. Тоска… Он свернулся клубком, пытаясь сохранить хоть немного тепла, и стал безуспешно бороться с накатывающей апатией...

Следов пустынных вьётся лента, И солнце жжёт песок дотла. Вдали, как призраков фрагменты Лживый туман, обманчивая мгла. Теперь лишь зной и камни остры, И ветер сушит губы в кровь. В глазах надежды гаснут искры, Лишь воля жить твердит: «Вперёд!» Но путник, истомлённый жаждой, Не верит зыбкому теплу. Он помнит вкус воды прохладной, Где жизнь подобно серебру. Он знает, что мираж обманчив, Что смерть таится в тишине. И каждый шаг – черненье клянчит Из милосердия к судьбе...

В глухой российской провинции, где время словно застыло, трудится одинокая учительница. Не обремененная семейными узами и не испытавшая радости материнства, она вкладывает всю душу в своих учеников. Но последние годы самые дорогие сердцу дети стали исчезать в тайге. Нервы педагога на пределе. Однажды, в лунную сентябрьскую ночь, тишину разорвал жуткий вой собак, слившийся с воем полицейских сирен. Звуки были настолько оглушительными и пугающими, что учительница не могла остаться в стороне. Какое...

Иной, сомкнув уста иглой, промолвит: «Время лечит»; Другой, что боль утихнет, как прибой, но изувечит. Мудрец, познавший бренность мира, улыбнется в вечность, Проговорит: «Вся жизнь – театр теней и, бесконечность!» Но я скажу вам: это ложь и лицемерье! Оставит лишь осколки, боль и недоверье. Гложет былое словно кость, порой бесплодно, Разрушит дружбу и любовь – опустошит исходно… Чтоб свежей силою обрушиться на жизни берег, Размыв песчаный замок без внутренних истерик И утащив крупицы жизни в воронку бездны тягот, Заманивая в сети лживых обещаний радуг...

Когда группа ступила на насыпь пещеры, участники экспедиции, несмотря на предварительные рассказы Руслана и Олега Нефедова, были потрясены увиденным. Реальность превзошла все ожидания. По всему периметру подземного пространства лежали скелеты и мумии животных, людей в отличном состоянии. Постоянная температура в пещере словно забальзамировала останки. Первым на неровный каменистый грунт ступил геолог Барков, коллега Нефедова. За ним последовал зоолог Зотов, следом Андрей Зладин с лопаточками и щеточками для шурфов...