Harbour Master

Мой короткий диалог с Ницше Ницше: Христианство — мораль слабых. Бессильный человек не может победить сильного и потому объявляет силу злом, а собственное бессилие — добродетелью. Я: Ты точно разоблачаешь религию обиды, зависти и скрытой жажды мести. Но это критика не Христа, а лжехристианства. Человек, прикрывающий ненависть словами о смирении, поступает не как христианин, а против Христа. Ницше: Человек должен преодолевать себя, становиться сильнее и создавать собственные ценности. Я: Но ради чего становиться сильнее? Самопреодоление ради следующего самопреодоления замыкает человека на самом себе. Получается бесконечное совершенствование инструмента без ответа на вопрос, чему и кому он должен служить. Ницше: Высший человек принимает жизнь целиком, включая страдание и разрушение. Я: Но человек не возрастает бесконечно. Он стареет, теряет силу, память, самостоятельность и в конце концов может утратить саму способность что-либо преодолевать. Если его ценность основана на силе и творчестве, что остаётся от неё в точке полного бессилия? Ницше: Сильный человек должен превратить даже собственное разрушение в форму и сказать судьбе «да». Я: Это всё ещё требование эстетически оправдать самого себя. Христианство говорит радикальнее: человеку не нужно доказывать право на существование ни победой, ни красотой своего поражения. Его ценность предшествует силе, потому что он любим Богом. Ницше: Христианская любовь может быть лишь более тонкой формой слабости или власти над другими. Я: Настоящая любовь ничего не требует взамен. Она отдаёт себя не только достойному другу, но слабому, неблагодарному и даже врагу. И я не приписываю эту способность самому себе. Совершенная любовь явлена во Христе, а я могу лишь подражать Ему — и то с Божьей помощью. Ницше: Но почему Христос — истина, а не прекрасная человеческая выдумка, защищающая тебя от страха смерти? Я: Красота сама по себе ещё не является доказательством. Но во Христе соединяются нравственная красота совершенной самоотдачи и сама возможность откровения: бесконечная Истина не производится конечным человеком, а сама входит в конечный мир как Личность. Бог не только требует жертвы — Он Сам отдаёт Себя. Ницше: Значит, ты отказываешься от собственного разума? Я: Нет. Я отказываюсь считать свой разум окончательным основанием истины. Моё понимание ограниченно, временно и легко превращает личный интерес в «справедливость». Не Бог должен соответствовать моим представлениям о добре — мои представления должны очищаться Христом. Ницше: А если ты сам не способен жить в соответствии с этим идеалом? Я: Моя неспособность не опровергает идеал. Она показывает, что я не являюсь источником совершенной любви. Я не утверждаю, что уже достиг Христа. Я утверждаю, что моё сердце обращено к Нему и что самостоятельно я не способен стать тем, кем призван быть. Но с Божьей помощью это возможно. Итог Я принимаю у Ницше беспощадную честность перед самим собой, критику религиозного лицемерия, обиды, стадности и самообмана. Но как основание смысла его философия для меня недостаточна. Она учит человека создавать и преодолевать самого себя, но не даёт окончательного ответа, ради кого и ради чего это делать. Более того, человек неизбежно слабеет и распадается. Наступает точка, в которой ему уже нечем оправдать себя — ни силой, ни достижениями, ни красотой собственного падения. Мой христианский ответ таков: высшая сила состоит не в бесконечном утверждении самого себя, а в свободной способности стать даром. Не человек создаёт истину из себя — Истина сама приходит к человеку во Христе и выводит его из замкнутости на самом себе.

Отец не всегда говорил всё прямо, но когда начинал говорить — монологи могли быть длинные. Очень длинные. И я его слушал "развесив уши". Хотя, как видно, я и сам не прочь поговорить. Но дело не в длине речи. Длинная речь сама по себе не проблема. Проблема в другом: есть ли за словами человек. Есть ли там опыт, нерв, прожитая жизнь, внутренняя работа. Или это просто шум, которым человек заполняет пространство. Отец говорил так, что мне хотелось слушать. Он мог рассказывать про людей, про отношения, про жизнь. И многое из этого осталось во мне не как готовые тезисы, а как интонация. Как способ смотреть. Как ощущение, что за словами есть человек, который что-то видел, что-то понял, что-то пережил. Особенно мне запомнилось последнее — уже перед тем, как он исчез из моей жизни и погиб. Его тогда занесло в эзотерику. Он рассказывал про Елену Блаватскую, про йогу, про вечную жизнь, про какие-то перемещения духов, про тайные знания. Сейчас я понимаю: мама дорогая, какая же это чушь. Эксплуатация человеческого страха, запудривание мозгов, словоблудие мутного вида. Чудовищная смесь гордыни, тумана и духовного мошенничества. Будто заходишь в психиатрическую больницу, а там профессор сошёл с ума и очень умно рассказывает тебе про духов, астралы и тайные планы мироздания. Но тогда это звучало иначе. Тогда это было запретное знание. Тайное знание. Что-то не из советской скучной плоскости, а будто из другого мира. Он говорил хорошо. Умно. Убедительно. Красиво. И я слушал искренне. Ничего не понял, но был впечатлён. Настолько, что потом пошёл в училищную библиотеку, нашёл материалы и написал реферат по Елене Блаватской. Вот так это работает. Не потому, что Блаватская была права. Не потому, что отец нёс истину. Чушь остаётся чушью. Муть остаётся мутью. Но человеческая речь — это не только содержание. Это ещё энергия, внимание, доверие, связь. Отец говорил так, что я хотел идти за его мыслью. Даже если сама мысль потом оказалась гнилой, туманной и отвратительной. И вот это для меня важное различие. Можно ошибаться — но быть живым. Можно заблуждаться — но говорить так, что ребёнок идёт в библиотеку и начинает копать. Можно сказать человеку не истину, а направление движения. Не дать готовый ответ, а заразить самим желанием понимать. Наверное, поэтому я так много запомнил. Не факты. Не выводы. Не систему взглядов. А саму возможность разговора. Отец много говорил. Я его слушал. И мне это было важно. Может быть, поэтому мне теперь так важно понять: я в кого? Если я говорю долго — это просто болтовня? Или это всё-таки попытка передать что-то живое: боль, мысль, опыт, любовь, тревогу, понимание?