(Не) Саги полынного края

Тем, чьи голоса до сих пор звучат в старом Беккере . Якоб Беккер в своё время создавал не только рояли. У нас, прямо в столовой, другого место увы не нашлось, царило его фортепиано. Именно так – фортепиано, не пианино и не фоно, а фортепиано. Оно принадлежало Лизе. Когда упрямая и гордая ПраЛиза решила поселиться у своего внука, моего отца, спорить с ней никто не рискнул. Беккер въехал в дом вместе с хозяйкой. В них обоих чувствовалась порода. И в ПраЛизе, и в Беккере была какая-то особенная стать...

Когда тяжёлые августовские тучи зашторивают небо, лишая меня возможности наблюдать за танцем Плеяд, я вздыхаю и поднимаюсь на горище. Бабушка называла его именно так. Горище. Дом вообще любил старые слова. Они подходили ему значительно больше современных. Под самой крышей всегда горит лампочка. Старая. С матовой колбой. И таким тёплым жёлтым светом, что электричество кажется её личным досадным недоразумением. Ей гораздо больше подошла бы свеча. Или фитиль, пропитанный керосином. Время пахнет нагретой солнцем пылью, духами «Клема» и старыми чернилами...

В художественную школу меня не взяли. Писать я ещё не умела, а ставить руку, не умеющую держать ручку, на кисть казалось педагогическим преступлением. Поэтому мне предложили прийти позже. Позже так и не случилось. Сначала меня увлекла музыка. Потом книги. Потом работа. Потом жизнь. А жизнь, как известно, крайне ревниво относится к свободному времени. Обидно, что красиво писать я так и не научилась. Впрочем, рисовать тоже. Это, к счастью, никогда не мешало мне получать от процесса удовольствие. Поэтому однажды в моей жизни появился мольберт...

Я устала от лета. Летом я умираю. Не трагически. Без заламывания рук и прочих театральных эффектов. Тихо.

По траве катилось бело-розовое яблоко. Воздухе пах можжевельником, соснами и мокрой травой. Именно этот запах всегда возвращает меня в ТОТ день. Странно устроена человеческая память. Она не хранит даты. Застилает туманом лица. Стирает телефонные номера. Но всегда оставляет ощущения от первого чуда. Мне было пять. И мой мир был предельно рационально устроен. Я точно знала, что: за калиткой начинались неизвестные страны; в старом сарае живет дракон. Мальчишки все, кроме папы и деда, дураки, задавалы и забияки, с которыми лучше не водиться...

У моей бабушки не было времени на слёзы. Слишком многое в доме зависело от её настроения. Поэтому, как только ей хотелось плакать, она предлагала: — А не попить ли нам чаю? В пелёночном возрасте я выбрала её своим идеалом. Не принцесс из сказок. Не кинозвёзд. Не литературных героинь. Даже не маму. Бабушку. Женщину, которая умела переживать неприятности с достоинством, а катастрофы с чайником. С тех пор мало что изменилось. Если очередной армагеддон стучится в мои двери, я открываю окно на веранду...

Если бы меня звали Бель и Чудовище однажды открыло передо мной библиотеку... Нет, не так. БИБЛИОТЕКУ. С высокими потолками. С галереями. С лестницами, уходящими под самый купол. С тысячами книг, которых хватило бы на несколько жизней. И витражными окнами. Я бы неслась туда, теряя тапки, здравый смысл и остатки приличий. А Гастона убила бы ещё на подходе. Потому что некоторые вещи невозможно простить. Например, фразу: — Как ты это читаешь?!! Здесь же нет картинок? Я родилась, чтобы читать. Не уверена, что это талант...

Утро опять началось, не спрашивая моего согласия. Ночью прошел дождь и теперь мы могли любоваться тяжелыми, мокрыми ветвями, почти лежащими на деревянных перилах старой веранды. Нас было четверо: огромный махаон, распластавшийся на тех же перилах, толстая книга в тяжелом переплете, букет пионов, занявший половину стола, и я, в кресле-качалке, укутанная в шотландский плед. Сад застыл в предвкушении чуда. Мгновение до начала движения, как на этрусских фресках, где время решило отдохнуть. Тяжёлая, почти медовая капля повисла на листе...

Навеяно весной, Ю.И. Визбором и..... моим внуком, открывающим мир.

Тому, кто любит. Тому, кто умеет слышать не только слова, но и дыхание. Кто различает тихий шёпот мыслей, даже когда они не произнесены вслух. Кто не боится пауз и не пытается заполнить каждую секунду разговорами. Спасибо тебе. За редкий дар — быть рядом так, что мир становится спокойнее. За мгновения удивительного счастья, которые приходят тихо, почти незаметно, как вечерний свет, мягко ложащийся на землю. Есть счастье шумное. С музыкой, вспышками камер, аплодисментами и обязательными улыбками. Оно яркое и праздничное...

«Сиреневое предвечерье, серые сумерки, тишина… и я наконец понимаю, что мир умеет замолчать. А вы тоже любите такие часы?» Я поняла, что люблю только эти часы. Есть два времени суток, которые я люблю больше всего. Не туристический закат с сотней телефонов на набережной. И не полдень, когда всё громко, жарко и хаотично. А сиреневое предвечерье и серые утренние сумерки. И именно в это время вдруг понимаешь: мир можно заставить замолчать. И он почти не сопротивляется. Сиреневое предвечерье Солнце медленно катится за степной горизонт...

Моё имя блестит, как сталь клинка на солнце, звенит, как удар набата на площади. Я — Коммунэра. Коммунэра Егоровна Громова. В этом имени — гулкая память о прадеде, красном матросе, который верил, что будущее можно построить из чистого огня. Имя мне подарил дед — сын того самого матроса, дошедший до Праги в сорок пятом и громивший японцев в Маньчжурии. Вместе с именем я получила и вечные уточнения в присутственных местах («А это вообще вместе пишется или раздельно?»), и школьные дразнилки («Готовы красные флаги, а Революция?»), и расспросы от «Комму… чего?» до «Господи, за что такое ребёнку?»...