История | Скучно не будет

В петербургских салонах середины века поговаривали, что Фёдор Петрович, глава академии и кавалер наивысшего из российских орденов, рос в неге остзейского дворянского дома, под крылом именитого дяди, при наставниках и гувернёрах. А ведь если бы салонные дамы знали, с чего этот граф начинал, веера полетели бы у них на паркет. Потому что начинал он с того, что в одиннадцать лет сидел в дядиной квартире, забытый всеми, и читал подряд всё, что попадалось под руку. Учителей у мальчика не было совсем. Биография Фёдора Петровича с первой же строки подаёт недобрые предзнаменования...

— Ирена, запомни: если кто-то тонет, не спрашивай, умеет ли он плавать. Прыгай и спасай. Эти слова отвоцкий врач Станислав Кшижановский, директор местного санатория для туберкулёзных больных, сказал семилетней дочери незадолго до того, как сам слёг с тифом. Жить ему оставалось недолго, он заразился от еврейских пациентов, которых лечил бесплатно, потому что других у него почти и не было. Ирена запомнила. Через тридцать лет, в сорок втором году, ей предстояло "прыгнуть в воду", чтобы спасти полтораста тысяч человек разом...

В Тарнуве его называли «головным атаманом партизанского штаба», в Варшаве генерал-хорунжим, в Звенигородском уезде о нём слагали песни ещё с восемнадцатого года. Польские офицеры вытягивались при встрече, петлюровские старшины ловили каждое слово, чекисты в Харькове грызли карандаши над донесениями о его рейдах. Юрко Тютюнник умел выходить из любого окружения, обманывать любую разведку и поднимать сёла одним взглядом. Вот только в ночь на шестнадцатое июня двадцать третьего года этот человек упал на холодный днестровский песок и пролежал в беспамятстве несколько часов...

«Сталин работал над второй частью "Экономических проблем", я спорил с ним, он давал мне читать в рукописи и то, что опубликовано, и вторую часть, над которой работал», - так через двадцать с лишним лет после марта пятьдесят третьего Вячеслав Михайлович Молотов скажет писателю Феликсу Чуеву. Сказано было тихо, почти мимоходом, за стаканом чая на даче в Жуковке, а фраза, между тем, весомая, потому что куда эта вторая часть впоследствии делась, не знает, похоже, никто. И Молотов, что характерно, не удивляется...

В чемодане у Надежды Николаевны Власик-Михайловой, приёмной дочери генерала, больше пятидесяти лет лежали тетради и обрывки бумаги, исписанные рукой её отца, человека, который четверть века отвечал головой за жизнь Сталина. Тайные мемуары. ФСО рассекретило их только в 2011-м, и среди десятков эпизодов (переговоры в Тегеране, покушение под Гаграми, эвакуация Москвы в октябре сорок первого) есть один, занимающий всего полстраницы. Про то, как боец охраны заснул на посту. Про этот эпизод сам Власик сказал коротко: «О тёплом отношении к сотрудникам приведу такой пример»...

Когда его бросили на пол перед майором Соколовым, Муха не стал ни вставать, ни смотреть в глаза. Он лежал лицом вниз и повторял одно: — Хоть режьте, ничего не скажу. Соколов присел рядом на корточки, разглядывая больную кожу на руках пленника и повязку на боку. — Бить тебя, братец, никто не собирается, - сказал он негромко- А что ты знаешь, так мы и сами знаем больше твоего. И велел привести к пленнику Петра Люлюка по кличке «Гонта», которого вчера выкурили дымом из схрона. Читатель, признаюсь, меня эта история зацепила не масштабом (какие там масштабы, одно село), а скоростью превращения...

В Положении о штрафных батальонах действующей армии, утверждённом замнаркома обороны генералом армии Жуковым 26 сентября 1942 года и объявленном войскам приказом № 298 от 28 сентября, есть строка, на которую обычно не обращают внимания. Восемь рублей пятьдесят копеек в месяц. Именно столько, если верить документу, причиталось рядовому штрафнику за службу на «более трудном участке фронта». Сумма настолько издевательская, что её хочется принять за опечатку машинистки или за подлог поздних публикаторов...

— На что же ты надеешься, Матвей Иванович? Ларионов спрашивал тихо, почти шёпотом, будто боялся, что услышат казаки в окопах. Восьмой приступ орды едва отбили, телеги уже скрылись под навалом вражеской конницы, а на горизонте снова собирались всадники. — На Бога, - так же тихо ответил Платов и отвернулся к брустверу. Вот с этой короткой реплики, брошенной вполголоса над бруствером из телег, и началась та самая легенда, которую мы потом будем знать как «атаман Платов». И началась она не с казачьих...

Полуденный Бейрут плавился в сухой жаре, когда у ворот советского посольства белый «Датсун» с двумя сотрудниками миссии вдруг уткнулся в борт «Мерседеса», вынырнувшего из переулка. Дверцы распахнулись разом, и с обеих сторон к машине метнулись люди в чёрных масках, с автоматами наперевес. Короткая очередь, чьи-то руки, заломленные за спину, и через минуту улица опустела, будто ничего и не было. Резидент советской разведки полковник Юрий Перфильев опоздал к этому переулку на десять минут. Десять...

О японской Квантунской армии в 1939 году ходили легенды. Миллион штыков на границе с СССР, выучка прусских гренадёров, дисциплина жесткая. Весь мир косился на эту силищу с опаской, пожалуй, первая армия Азии, а то и не только Азии, и только один человек в Москве догадывался, что под лакированной самурайской скорлупой скрывается штабная бухгалтерия, кавалерия на голодных лошадях и танки, в которых командир одновременно целится, заряжает снаряд и кричит в трубу водителю. А началось всё, как водится, с пустяка...

Борис Ройфман считался человеком почтенным. Заведующий скромными мастерскими при Краснопресненском психоневрологическом диспансере, дотошный хозяйственник, аккуратный. Коллеги его уважали, в домоуправлении здоровались первыми, в райфинотделе тоже, а то, что в подвалах соседних домов днём и ночью стучали пятьдесят восемь подпольных вязальных машин, об этом полагалось не знать решительно никому. Вот все и делали вид, что не знают... Борис Наумович, надо отдать ему должное, к афере шёл долго. С сорок...

В светских салонах Петербурга его считали человеком мягким, вежливым и не умевшим повышать голоса. Дамы называли его «милейший Иван Константинович», чиновники из соседних ведомств за глаза поговаривали, что адмирал-то из себя ничего, да характера в нём нет, любой его продавит. И однажды в кабинет к этому мягкому человеку пришли американцы с миллионом рублей, и выскочили оттуда, оглядываясь на дверь, словно за ними гнались. Случилось это где-то около 1912 года, когда морской министр Российской империи...