История | Скучно не будет

Семнадцатого июня 1941 года начальник внешней разведки Павел Фитин поднимался в кабинет Сталина с папкой, которой сам же боялся. В ней лежала берлинская шифровка с наихудшей из вестей, о том, что вермахт вот-вот двинется на восток, а счёт шёл уже на дни. Сталин выслушал доклад молча, прошёл к рабочему столу, повернулся к посетителям и обронил одно слово: — Дезинформация. Можете быть свободны. Фитин вышел встревоженный, ведь он только что поручился головой за сведения, которым вождь не поверил. До войны оставалось пять суток...

В книге, которую написали о ней сами следователи, Рано Абдуллаева представлена как лживая чиновница, прикрывающая миллионные взятки постельными байками. А начиналось всё, как у многих советских карьеристок, до обидного скромно. Рано Хабибовна Абдуллаева была педагогом по образованию, но в школе, если верить её личному делу, задержалась ненадолго. «Всего четыре месяца проработала школьной учительницей педагог по специальности Рано Абдуллаева», — не без яда замечают авторы той книги (хотя иные справки отводят на учительство куда больший срок, но следствию была нужна именно карикатура)...

В ночь с одиннадцатого на двенадцатое сентября 1930 года по московским адресам разъехались автомобили ОГПУ. Чекисты стучали в двери, поднимали с постелей профессоров, артистов и художников, изымали тетради, письма и книги с непонятными значками. К утру в камерах Лубянки оказалась добрая половина «рыцарей» — людей, которые ещё накануне рассуждали о свете, духе и древних легендах. Орден Света встретил рассвет за решёткой. А ведь это была не выдумка перепуганного следователя и не страница из бульварного романа...

«Нет пророка в своём отечестве» — сказано давно и, увы, на все времена. А ежели пророк этот к тому же с нерусской, шотландско-немецкой фамилией — тут уж и вовсе пиши пропало. Михаила Богдановича Барклая-де-Толли при жизни обвинили во всём разом: в трусости, в измене, в холодности, в нелюбви к русскому солдату. Толпа швыряла камни в окна его кареты. Солдаты переиначили мудрёную фамилию в обидное «болтай да и только». А он молчал и делал своё дело — отступал, сберегая армию, которой потом другие выиграют войну...

Сохранилось описание одного прибора, который и сегодня смотрится реквизитом из фантастического фильма: алюминиевый шлем оригинальной конструкции, медная проволока, матовый экран. Смастерил его в 1911 году недоучившийся медик Александр Барченко и был совершенно убеждён, что с помощью этой штуки два человека смогут читать мысли друг друга на расстоянии. Самое удивительное, что у него, по его же словам, получилось. Кто же он был такой, этот доктор со шлемами? Однокурсники по медицинскому факультету знали Сашу Барченко как человека несерьёзного...

«Умных не любят». Поговорка старая, обкатанная, и всегда в ходу. В России, а особенно в России начальственной, ум всегда был чем то подозрительным – куда спокойнее держать при себе исполнительного дурака, чем толкового спорщика. Алексей Николаевич Косыгин был как раз спорщиком, к тому же толковым. И власть ему этого не простила – ни ума, ни правоты, ни того, что он, кажется, единственный в Политбюро понимал, куда катится экономика… Некоторые считают, что поздний застой – это сплошной маразм: дряхлые старцы на трибуне, ордена пудами да анекдоты про брови...

В оккупированном Борисове его сторонились, как сторонятся всякого, кто пошёл служить врагу. Бургомистр Парабкович подписывал немецкие распоряжения, исправно являлся на приёмы к гебитскомиссару и, по слухам, неплохо ладил с офицерами военной разведки, а в Борисове, городе при шпионских школах абвера, таких офицеров хватало. Соседи отводили глаза, мальчишки плевали вслед. Знали бы они, что этот холёный коллаборант давно числится агентом особой партизанской бригады НКВД «Дядя Коля», и что один из тех самых офицеров скоро исчезнет с его помощью бесследно...

«Охота на немца напоминает охоту на тетеревов. К тетереву надо подкрасться, пока он поёт, и сидеть притаившись, когда он замолкает». Эти строки парень читал вслух, при свете коптилки, своим товарищам, таким же необученным, как он сам. За стенкой землянки стоял ноябрь сорок первого, а на всех у них была одна винтовка да пара топоров. Кто-то усмехнулся: тетерев-то, мол, из пулемёта не строчит. — Ты читай, читай, — буркнул из темноты пожилой мужик, поправляя самокрутку. — Может, и впрямь запоёт. Смеяться, правда, было особо не над чем...

Невысокий и худой, с виду почти кроткий — таким описывали его даже те, кто маршала терпеть не мог. Неграмотный мужичок в расшитом золотом мундире, увешанный звёздами не пойми какого производства, с белым плюмажем на шапке. Поди разгляди в нём хозяина территории, что была побольше Франции и Германии вместе взятых. А ведь начинал этот «кроткий» человек хунхузом обыкновенным маньчжурским разбойником с большой дороги. Звали его Чжан Цзолинь, и путь у него вышел причудливый даже по китайским меркам смутного времени...

Морозным утром в начале февраля 1930 года в одно из сёл под Воронежем въехала комиссия. Трое в кожанках, при наганах, да десяток местных активистов из комбеда — публика голодная, злая и оттого решительная. Список «подлежащих» был составлен загодя, ещё на пленуме райисполкома: столько-то по первой категории, столько-то по второй. Хозяина крепкого двора, мужика, который двадцать лет вставал затемно и ложился затемно, объявили «контрреволюционным активом» и выписали билет в один конец, на Урал, к лесоповалу...

Четвёртого октября 1980 года, в начале четвёртого пополудни, на трассе Минск — Москва, у поворота на смолевичскую птицефабрику, на встречную полосу (прямо на чёрную «Чайку») вышел гружённый картофелем самосвал. День был пасмурный. В кортеже шли две «Волги» вместо положенных трёх — третью почему-то не дали. На переднем сиденье «Чайки», упёршись правой рукой, сидел человек, которого вся республика звала по имени-отчеству. Через секунду его не стало. А ещё через час в Минске начали спешно решать, как это назвать...

В Лэнгли его держали за тихого неудачника, который попивал, к службе остыл, а развод с первой женой выпотрошил из него все деньги. — Совсем поиздержался бедняга Рик, — судачили в курилке, сочувственно качая головами. — На одну-то зарплату особо не разбежишься. А «бедняга Рик» тем временем подкатывал к дому на «Ягуаре» за шестьдесят пять тысяч, перебирался в особняк за полмиллиона и шил костюмы у портного. На расспросы отвечал просто, что жена, дескать, из богатой колумбийской семьи. Эта легенда, признаться, шла ему куда больше, чем горькая правда...