История | Скучно не будет

— Товарищ капитан третьего ранга, - комдив Орёл постучал пальцем по столу, - без победы не возвращайся. Маринеско молчал и разглядывал носки сапог. Его уже ждал трибунал за самовольную отлучку в финский город Турку, и шансов выкрутиться не было никаких. — Понял, товарищ комдив, - ответил Маринеско глухо. — Ничего ты не понял, - Орёл досадливо отвернулся к окну. - Иди. Так в январе 1945 года С-13 стала единственной «штрафной» подлодкой за всю историю советского флота, и ушла она в поход, который позже назовут «атакой века»...

— Бичиго, готовься, мы едем, - раздался в трубке голос отца, и связь оборвалась. Георгий взглянул на часы: ровно час ночи. С минуту он стоял, не понимая, к чему именно ему готовиться, и вдруг испугался: «Сталин едет к нам». Через двадцать минут стол был накрыт, а из винного склада уже несли карталинские бутылки. Карталинские вина среди грузинских считаются самыми слабыми, всего девять-одиннадцать градусов крепости, на уровне шампанского, и Сталин, говорили, другие вовсе не признавал. Лучше всех...

Его звали Клит Чёрный. Прозвище он получил не за злой нрав, нрав, говорят, был у него как раз добрый, а чтобы не путать с другим Клитом, Белым, тоже офицером в македонской армии. Сестра Клита, Ланика, была кормилицей маленького Александра, и сам Клит мальчику заменял старшего брата. При Гранике он одним взмахом меча отсёк руку персу, уже занёсшему секиру над царской головой. Великий завоеватель был обязан ему жизнью. А через шесть лет тот же царь сам обрушит на него удар копья на пиру. Сцену эту...

В академии Фрунзе студенты видели перед собой человека, от которого никак не ждали в будущем лихих кавалерийских наскоков. Тихий, подчёркнуто вежливый, свободно читавший по-французски, он разбирал на доске немецкие танковые операции 1939 года так, будто объяснял шахматный этюд. Слушатели переглядывались: доцент, кабинетный аналитик, любитель музыки и прогулок по лесу. Через два года этот доцент отправит четыре армии во фланг фон Клейсту, и Ростов-на-Дону окажется первым городом, который Красная армия отобьёт у вермахта...

— Не стреляйте, я генерал Власов! Так, по немецкому рапорту, прозвучали первые слова командующего 2-й ударной армией в избе деревни Туховежи 12 июля 1942 года. А двумя месяцами раньше, в трёхстах километрах южнее, командарм-33 Михаил Григорьевич Ефремов передавал офицеру связи совсем другую фразу о том, что командовал войсками в окружении и останется со своими бойцами, чем бы ни закончилось. Две армии, два генерала, одна весна, и две разные судьбы, которые до сих пор не дают покоя историкам. Зима 1942-го была для Ставки временем большой надежды и одновременно большой беды...

— А что с Дрезденской галереей? - спросил маршал, не отрываясь от карты. Рабинович переступил с ноги на ногу. Доложить ему, по совести, было пока нечего. — Район Цвингера разрушен, товарищ маршал, немцы напуганы и молчат. Есть предположение, что ценности вывезены. Конев поднял глаза. Голос его стал командирским, ровным и не допускающим переспросов. — Немедленно организуйте поиски. Маршал обвёл взглядом штабных, и те поняли, что разговор окончен. За окнами тянулся обугленный город, в котором половина кварталов превратилась в кирпичную крошку...

— Скажите, Мария Игнатьевна, а правда, что вы тогда, в восемнадцатом, были близки с Петерсом? - спросил как-то Роман Якобсон, известный филолог, в венском разговоре. Мура улыбнулась без смущения, скорее с удивлением, как будто собеседник усомнился в её женских чарах. — Конечно. Одно это «конечно», сказанное сорок лет спустя, объясняло, пожалуй, больше, чем все тома мемуаров её английского возлюбленного вместе взятые. А возлюбленному грозила тогда самая высшая мера. Но начнём по порядку. Ночь в Москве...

— Мама, нас все равно ничем не остановишь. Наталья Петровна Коккинаки молча перекрестила сына и отвернулась к окну. На дворе стоял двадцать восьмой год. Из шести её сыновей пятеро уйдут в авиацию, она этого ещё не знала, но материнское сердце уже сжималось. Двоих ей суждено будет пережить, а о судьбе младшенького Саши она так и не узнает ничего определённого. А история эта, читатель, начинается на каботажной пристани Новороссийска, где Константин Павлович Коккинаки получал жалованье как весовщик грузов на Владикавказской железной дороге...

В петербургских салонах середины века поговаривали, что Фёдор Петрович, глава академии и кавалер наивысшего из российских орденов, рос в неге остзейского дворянского дома, под крылом именитого дяди, при наставниках и гувернёрах. А ведь если бы салонные дамы знали, с чего этот граф начинал, веера полетели бы у них на паркет. Потому что начинал он с того, что в одиннадцать лет сидел в дядиной квартире, забытый всеми, и читал подряд всё, что попадалось под руку. Учителей у мальчика не было совсем. Биография Фёдора Петровича с первой же строки подаёт недобрые предзнаменования...

— Ирена, запомни: если кто-то тонет, не спрашивай, умеет ли он плавать. Прыгай и спасай. Эти слова отвоцкий врач Станислав Кшижановский, директор местного санатория для туберкулёзных больных, сказал семилетней дочери незадолго до того, как сам слёг с тифом. Жить ему оставалось недолго, он заразился от еврейских пациентов, которых лечил бесплатно, потому что других у него почти и не было. Ирена запомнила. Через тридцать лет, в сорок втором году, ей предстояло "прыгнуть в воду", чтобы спасти полтораста тысяч человек разом...

В Тарнуве его называли «головным атаманом партизанского штаба», в Варшаве генерал-хорунжим, в Звенигородском уезде о нём слагали песни ещё с восемнадцатого года. Польские офицеры вытягивались при встрече, петлюровские старшины ловили каждое слово, чекисты в Харькове грызли карандаши над донесениями о его рейдах. Юрко Тютюнник умел выходить из любого окружения, обманывать любую разведку и поднимать сёла одним взглядом. Вот только в ночь на шестнадцатое июня двадцать третьего года этот человек упал на холодный днестровский песок и пролежал в беспамятстве несколько часов...

«Сталин работал над второй частью "Экономических проблем", я спорил с ним, он давал мне читать в рукописи и то, что опубликовано, и вторую часть, над которой работал», - так через двадцать с лишним лет после марта пятьдесят третьего Вячеслав Михайлович Молотов скажет писателю Феликсу Чуеву. Сказано было тихо, почти мимоходом, за стаканом чая на даче в Жуковке, а фраза, между тем, весомая, потому что куда эта вторая часть впоследствии делась, не знает, похоже, никто. И Молотов, что характерно, не удивляется...