История | Скучно не будет

— Скажите, Мария Игнатьевна, а правда, что вы тогда, в восемнадцатом, были близки с Петерсом? - спросил как-то Роман Якобсон, известный филолог, в венском разговоре. Мура улыбнулась без смущения, скорее с удивлением, как будто собеседник усомнился в её женских чарах. — Конечно. Одно это «конечно», сказанное сорок лет спустя, объясняло, пожалуй, больше, чем все тома мемуаров её английского возлюбленного вместе взятые. А возлюбленному грозила тогда самая высшая мера. Но начнём по порядку. Ночь в Москве...

— Мама, нас все равно ничем не остановишь. Наталья Петровна Коккинаки молча перекрестила сына и отвернулась к окну. На дворе стоял двадцать восьмой год. Из шести её сыновей пятеро уйдут в авиацию, она этого ещё не знала, но материнское сердце уже сжималось. Двоих ей суждено будет пережить, а о судьбе младшенького Саши она так и не узнает ничего определённого. А история эта, читатель, начинается на каботажной пристани Новороссийска, где Константин Павлович Коккинаки получал жалованье как весовщик грузов на Владикавказской железной дороге...

В петербургских салонах середины века поговаривали, что Фёдор Петрович, глава академии и кавалер наивысшего из российских орденов, рос в неге остзейского дворянского дома, под крылом именитого дяди, при наставниках и гувернёрах. А ведь если бы салонные дамы знали, с чего этот граф начинал, веера полетели бы у них на паркет. Потому что начинал он с того, что в одиннадцать лет сидел в дядиной квартире, забытый всеми, и читал подряд всё, что попадалось под руку. Учителей у мальчика не было совсем. Биография Фёдора Петровича с первой же строки подаёт недобрые предзнаменования...

— Ирена, запомни: если кто-то тонет, не спрашивай, умеет ли он плавать. Прыгай и спасай. Эти слова отвоцкий врач Станислав Кшижановский, директор местного санатория для туберкулёзных больных, сказал семилетней дочери незадолго до того, как сам слёг с тифом. Жить ему оставалось недолго, он заразился от еврейских пациентов, которых лечил бесплатно, потому что других у него почти и не было. Ирена запомнила. Через тридцать лет, в сорок втором году, ей предстояло "прыгнуть в воду", чтобы спасти полтораста тысяч человек разом...

В Тарнуве его называли «головным атаманом партизанского штаба», в Варшаве генерал-хорунжим, в Звенигородском уезде о нём слагали песни ещё с восемнадцатого года. Польские офицеры вытягивались при встрече, петлюровские старшины ловили каждое слово, чекисты в Харькове грызли карандаши над донесениями о его рейдах. Юрко Тютюнник умел выходить из любого окружения, обманывать любую разведку и поднимать сёла одним взглядом. Вот только в ночь на шестнадцатое июня двадцать третьего года этот человек упал на холодный днестровский песок и пролежал в беспамятстве несколько часов...

«Сталин работал над второй частью "Экономических проблем", я спорил с ним, он давал мне читать в рукописи и то, что опубликовано, и вторую часть, над которой работал», - так через двадцать с лишним лет после марта пятьдесят третьего Вячеслав Михайлович Молотов скажет писателю Феликсу Чуеву. Сказано было тихо, почти мимоходом, за стаканом чая на даче в Жуковке, а фраза, между тем, весомая, потому что куда эта вторая часть впоследствии делась, не знает, похоже, никто. И Молотов, что характерно, не удивляется...

В чемодане у Надежды Николаевны Власик-Михайловой, приёмной дочери генерала, больше пятидесяти лет лежали тетради и обрывки бумаги, исписанные рукой её отца, человека, который четверть века отвечал головой за жизнь Сталина. Тайные мемуары. ФСО рассекретило их только в 2011-м, и среди десятков эпизодов (переговоры в Тегеране, покушение под Гаграми, эвакуация Москвы в октябре сорок первого) есть один, занимающий всего полстраницы. Про то, как боец охраны заснул на посту. Про этот эпизод сам Власик сказал коротко: «О тёплом отношении к сотрудникам приведу такой пример»...

Когда его бросили на пол перед майором Соколовым, Муха не стал ни вставать, ни смотреть в глаза. Он лежал лицом вниз и повторял одно: — Хоть режьте, ничего не скажу. Соколов присел рядом на корточки, разглядывая больную кожу на руках пленника и повязку на боку. — Бить тебя, братец, никто не собирается, - сказал он негромко- А что ты знаешь, так мы и сами знаем больше твоего. И велел привести к пленнику Петра Люлюка по кличке «Гонта», которого вчера выкурили дымом из схрона. Читатель, признаюсь, меня эта история зацепила не масштабом (какие там масштабы, одно село), а скоростью превращения...

В Положении о штрафных батальонах действующей армии, утверждённом замнаркома обороны генералом армии Жуковым 26 сентября 1942 года и объявленном войскам приказом № 298 от 28 сентября, есть строка, на которую обычно не обращают внимания. Восемь рублей пятьдесят копеек в месяц. Именно столько, если верить документу, причиталось рядовому штрафнику за службу на «более трудном участке фронта». Сумма настолько издевательская, что её хочется принять за опечатку машинистки или за подлог поздних публикаторов...

— На что же ты надеешься, Матвей Иванович? Ларионов спрашивал тихо, почти шёпотом, будто боялся, что услышат казаки в окопах. Восьмой приступ орды едва отбили, телеги уже скрылись под навалом вражеской конницы, а на горизонте снова собирались всадники. — На Бога, - так же тихо ответил Платов и отвернулся к брустверу. Вот с этой короткой реплики, брошенной вполголоса над бруствером из телег, и началась та самая легенда, которую мы потом будем знать как «атаман Платов». И началась она не с казачьих...

Полуденный Бейрут плавился в сухой жаре, когда у ворот советского посольства белый «Датсун» с двумя сотрудниками миссии вдруг уткнулся в борт «Мерседеса», вынырнувшего из переулка. Дверцы распахнулись разом, и с обеих сторон к машине метнулись люди в чёрных масках, с автоматами наперевес. Короткая очередь, чьи-то руки, заломленные за спину, и через минуту улица опустела, будто ничего и не было. Резидент советской разведки полковник Юрий Перфильев опоздал к этому переулку на десять минут. Десять...

О японской Квантунской армии в 1939 году ходили легенды. Миллион штыков на границе с СССР, выучка прусских гренадёров, дисциплина жесткая. Весь мир косился на эту силищу с опаской, пожалуй, первая армия Азии, а то и не только Азии, и только один человек в Москве догадывался, что под лакированной самурайской скорлупой скрывается штабная бухгалтерия, кавалерия на голодных лошадях и танки, в которых командир одновременно целится, заряжает снаряд и кричит в трубу водителю. А началось всё, как водится, с пустяка...