История | Скучно не будет

— Не стреляйте, я генерал Власов! Так, по немецкому рапорту, прозвучали первые слова командующего 2-й ударной армией в избе деревни Туховежи 12 июля 1942 года. А двумя месяцами раньше, в трёхстах километрах южнее, командарм-33 Михаил Григорьевич Ефремов передавал офицеру связи совсем другую фразу о том, что командовал войсками в окружении и останется со своими бойцами, чем бы ни закончилось. Две армии, два генерала, одна весна, и две разные судьбы, которые до сих пор не дают покоя историкам. Зима 1942-го была для Ставки временем большой надежды и одновременно большой беды...

— А что с Дрезденской галереей? - спросил маршал, не отрываясь от карты. Рабинович переступил с ноги на ногу. Доложить ему, по совести, было пока нечего. — Район Цвингера разрушен, товарищ маршал, немцы напуганы и молчат. Есть предположение, что ценности вывезены. Конев поднял глаза. Голос его стал командирским, ровным и не допускающим переспросов. — Немедленно организуйте поиски. Маршал обвёл взглядом штабных, и те поняли, что разговор окончен. За окнами тянулся обугленный город, в котором половина кварталов превратилась в кирпичную крошку...

— Скажите, Мария Игнатьевна, а правда, что вы тогда, в восемнадцатом, были близки с Петерсом? - спросил как-то Роман Якобсон, известный филолог, в венском разговоре. Мура улыбнулась без смущения, скорее с удивлением, как будто собеседник усомнился в её женских чарах. — Конечно. Одно это «конечно», сказанное сорок лет спустя, объясняло, пожалуй, больше, чем все тома мемуаров её английского возлюбленного вместе взятые. А возлюбленному грозила тогда самая высшая мера. Но начнём по порядку. Ночь в Москве...

— Мама, нас все равно ничем не остановишь. Наталья Петровна Коккинаки молча перекрестила сына и отвернулась к окну. На дворе стоял двадцать восьмой год. Из шести её сыновей пятеро уйдут в авиацию, она этого ещё не знала, но материнское сердце уже сжималось. Двоих ей суждено будет пережить, а о судьбе младшенького Саши она так и не узнает ничего определённого. А история эта, читатель, начинается на каботажной пристани Новороссийска, где Константин Павлович Коккинаки получал жалованье как весовщик грузов на Владикавказской железной дороге...

В петербургских салонах середины века поговаривали, что Фёдор Петрович, глава академии и кавалер наивысшего из российских орденов, рос в неге остзейского дворянского дома, под крылом именитого дяди, при наставниках и гувернёрах. А ведь если бы салонные дамы знали, с чего этот граф начинал, веера полетели бы у них на паркет. Потому что начинал он с того, что в одиннадцать лет сидел в дядиной квартире, забытый всеми, и читал подряд всё, что попадалось под руку. Учителей у мальчика не было совсем. Биография Фёдора Петровича с первой же строки подаёт недобрые предзнаменования...