Почти историк

Ночь накрыла лес плотной пеленой тьмы. Где‑то вдали, за линией фронта, глухо ухали разрывы — артиллерия вела беспокоящий огонь. В заброшенном сарае, наполовину скрытом зарослями бузины, сидел радист — младший сержант Алексей Карпухин. Перед ним — рация РСБ‑Ф, тускло мерцающая лампочками. Руки в ссадинах, на виске — запекшаяся кровь от осколочного ранения. Экипаж танка Т‑34 — командир лейтенант Дмитрий Воронов, механик‑водитель Семён Лыков, наводчик Григорий Овсянников и заряжающий Пётр Кулаков — ждал...

Танк Т‑34 замер на окраине сожжённой деревни. Башня повёрнута к развалинам мельницы, ствол орудия — в сторону лесополосы, откуда полчаса назад показались немецкие бронетранспортёры. Экипаж — командир взвода лейтенант Сергей Володин, механик‑водитель Кузьма Репин, наводчик Пётр Зайцев и заряжающий Илья Громов — только что отбили атаку. — Патроны на исходе, — пробормотал Пётр, вытирая пот со лба. — Ещё один накат — и… — Не будет наката, — отрезал Володин. — Они отошли. Но нам надо… Он не договорил...

Осень 1942‑го. Земля, перепаханная снарядами, стыла под холодным дождём. По обочинам разбитой дороги — обугленные остовы машин, сломанные телеграфные столбы, редкие кусты, будто обритые наголо. По этой дороге шёл старик — в потрёпанной шинели не по росту, с вещевым мешком за плечами и винтовкой на ремне. Лицо в глубоких морщинах, глаза — усталые, но цепкие. Его звали Егор Петрович Морозов. До войны — колхозный бригадир, теперь — рядовой 327‑го стрелкового полка. Он шёл уже третий день. Искал сына...

Поле боя дышало гарью и железом. Развороченная земля, чёрные воронки, обломки снарядов — всё это уже стало привычным пейзажем для экипажа танка Т‑34 под командованием старшего сержанта Ивана Лыкова. Их машина стояла в низине, наполовину зарывшись в грязь. Гусеница была порвана, левый борт — в глубоких вмятинах от попаданий. Мотор хрипел, но держался. — Ну что, братцы? — Иван оглядел экипаж: механика‑водителя Кузьму, наводчика Степана и заряжающего Никиту. — Вытащить надо. Иначе — конец. — Как? — хрипло спросил Степан, вытирая пот с лица...

Дождь шёл третий день подряд. Грязные потоки размыли тропы, превратили лес в вязкое месиво. Командир партизанского отряда «Заря» Степан Рогожин сидел у печки в заброшенной лесной избушке и читал приказ, доставленный связным. Бумага промокла по краям, чернила слегка расплылись, но смысл был ясен: «В ночь на 17‑е подорвать железнодорожный мост у деревни Калиново. Груз — эшелон с танками. Срок — до рассвета. Исполнение обязательно». Подписи, коды, печать. Всё как положено. Рядом, на лавке, дремал Ванятка — мальчишка‑связной, едва успевший отдышаться после двадцатикилометрового перехода...

Пётр Ковалёв помнил тот день, когда уходил на фронт, как сейчас. Утро было солнечным, почти праздничным. Жена Настя стояла у калитки, держа на руках двухлетнюю Сашеньку. Девочка тянула к нему ручонки и лепетала: «Папа, папа!» А Настя только молча глотала слёзы, прижимая дочку к груди. — Вернёшься? — спросила она наконец, не выдержав тишины. — Обязательно, — ответил он, стараясь улыбнуться. — Я же не на войну, а на службу. Но война уже шла — где‑то там, за горизонтом, и её тень накрывала их маленький двор, их дом, их жизнь...

Туман стелился по земле, как пар над остывающей печкой. Василий Крючков вцепился в баранку полуторки, всматриваясь в серую пелену. Стрелка бензометра дрожала на красной отметке — горючего оставалось в обрез. «Только бы довезти», — думал он, ощупывая в кармане красноармейскую книжку. В ней — фото жены Лизы и дочки Машеньки, которым он обещал вернуться. Машина тряслась по разбитой дороге, будто пьяная. Старые карты не совпадали с реальностью: где‑то были воронки, где‑то — поваленные деревья. Вчера ещё знакомый маршрут превратился в лабиринт без выхода...

Штаб располагался в полуразрушенной усадьбе — высокие окна с трещинами, паркет под ногами скрипел, как несмазанные петли. За столом, заваленным картами и донесениями, сидел генерал Марков. Напротив — его адъютант, капитан Игорь Свешников, вытянулся по струнке, но глаза горели не уставной выправкой, а упрямым огнём. — Опять ты за своё, — вздохнул генерал, не поднимая взгляда от сводки. — В третий раз за месяц. — Так точно, товарищ генерал, — твёрдо ответил Свешников. — Прошу направить на передовую...

Капитан Андрей Воронов вышел из госпиталя ранним утром. Воздух пах талой землёй и дымком — где‑то за холмами топили печи. В кармане лежала справка о выписке, в руке — потрёпанная планшетка с картой. На карте его рота была отмечена красным кружком — где‑то там, за тремя реками и двумя перевалами. «Догоню, — думал он, шагая по просёлочной дороге. — Всего‑то двести километров. Неделя ходу». Но война не считалась с километрами. Первый барьер возник уже на второй день. Мост через реку был взорван. Воронов долго стоял на берегу, глядя на обломки свай и мутную воду...

1943 год. В глубоком тылу, за сотни километров от линии фронта, стоял старинный особняк — до войны здесь была гимназия, а теперь размещался эвакуационный госпиталь. По коридорам плыл запах карболки и щей, из палат доносились стоны, кашель, приглушённые разговоры. В одной из подсобных комнат, переоборудованной под детскую, сидела восьмилетняя Лиза. Её мать, Анна Петровна, работала санитаркой — мыла полы, меняла повязки, носила тяжёлые баки с водой. Лиза помогала: собирала разбросанные полотенца, вытирала пыль, разносила больным стаканы с компотом...

Лес дышал туманом. Капли росы на паутинках вспыхивали, как крошечные звёзды, но Наталья не замечала красоты. Она шла, сжимая в руке башмачок — всё, что осталось от её семьи. За спиной — тишина. Ни крика Пети, ни тяжёлого дыхания Семёна, ни робкого шёпота девочки. Только ветер, словно извиняясь, шелестел листвой. «Они погибли. Все». Мысль билась в голове, как птица в клетке. Наталья остановилась, прислонилась к сосне. Дерево было холодным, живым, настоящим — в отличие от того, что творилось у неё внутри...

1992 год. Москва. В воздухе — запах перемен и сырого бетона. По улицам снуют люди с авоськами, у ларьков толпятся очереди. В одной из них, у магазина «Продукты» на Сретенке, стоит учитель истории Сергей Иванович Волков. Ему 47 лет. Седина в волосах, очки в тонкой оправе, потрёпанный портфель с конспектами. В кармане — 750 рублей, последняя выплата за полтора месяца работы в школе № 1215. Зарплату задерживают уже четвёртый месяц. Утром он провёл два урока, объяснил девятиклассникам про Смутное время, а после звонка сразу отправился сюда...