Александр Кормашов

Говорят, что нам светит уже пятое солнце, что четыре других тут взрывались до нас. Все металлы: уран, алюминий и стронций… – это всё лишь оттуда, материальный запас. Чтобы мы появились, а потом и окрепли, а потом разделились на нац и на соц, мы взошли, словно злаки, на золе и на пепле тех былых прогоревших преждевременных солнц. Он не думал о нас, был не бог Менделеев, чтоб сличать наши свойства и атомный вес, но...

Вот он такой. Левый глаз жёлтый, правый – белый (там бельмо). Морда как два моих кулака, вся покусаная. Грудь широкая, как у бульдожки. Туловище – чурбак. Хвост толстый, крепкий и малогнущийся, словно кусок старого резинового шланга. Когда я подхожу к дому, он сидит на крыльце. Ждёт. Но едва начинаю подниматься, он резко шмыгает по ступенькам вниз. И при этом страшно шипит. И рычит. Всё одновременно. Получается экий шипорык. Потому что кот сильно дикий...

И кролик сказал: – А если снова умрёте, тогда попадёте в Болиголоввуд. Это с двумя «в», – добавил он и снова вперил в меня красные кроличьи глаза, чтобы убедиться, что и на этот раз я всё хорошо расслышал. Болиголоввуд. С двумя «в». Было бы чего не расслышивать. У кроликов это вообще железное правило – сдваивать согласные. К примеру, вместо «длина» они всегда говорили «длинна», и сразу становилось понятно, что речь идёт не о коротком расстоянии, а что нужно долго идти, а то и быстро бежать. Но это было ещё терпимо...

Mira!* И увидишь, как Пабло Неруда удивлённо стоит посреди беломошного бора между сосен, похожих на колонны Исакия, ногами на белом, белом, как пена, мху и следит, как на белый мох опускается белый снег. (О, Дева Мария!) В его белом дыхании, слетающем с губ, читается фраза: «Кто не знает чилийского леса, тот не знает нашей планеты». Mira! И увидишь, как Пабло Неруда осторожно ступает по белому мху, как по белой пене океанического прибоя, принимая за краба тут ржавую консервную банку, там припозднившийся боровик...

*** Когда стает снег, жизнь настанет такая, что сердце сорвётся на бег. Новый век. Когда стает снег, тихо свалит в астрал изнурённый австралопитек. Ну ты эк. Когда стает снег, мир устанет делиться на типы, на альф и омег. И коллег. Когда стает снег. Когда стает снег, вдруг восстанет полмира, и вновь будет знатный камбэк. И флешбэк. Когда стает снег, я как странник вернусь и уже не грабитель аптек...

Бросалась сердито и хмуро на берег скалистый волна, вдруг шляпка к воде упорхнула и вдаль полетела, одна. Летела она, словно птица, потом, словно остров, плыла, тесёмкой своей зацепиться никак ни за что не могла. Ни таинства в том, ни кокетства, глубок мировой океан, но шляпка нашла наконец-то уснувший подводный вулкан. И тут же к ней пляжные тапки прибило, и зонт, и лежак, чтоб Остров Летающей Шляпки в воде не лежал просто так. И жёлтый песок в два момента на влажных намылся краях, и пальмы зелёною лентой у шляпки взошли на полях...

*** Ещё хотелось бы лет двести, но даже двести долгих лет — короткий срок набыться вместе на этой лучшей из планет. Не выйдет двести, ну так двадцать — чтоб нежность в сердце пронести и всей тобой налюбоваться до полной невозможности...

Лоскуточки, пуговки, вата… Я любил тебя, рыжая кукла. Ты была чуть продолговата, но, где надо, вполне округла. Я не знал, что зовут тебя тильда, мне учить такое было не срочно. (Лишь позднее дал бы имя Матильда – буква «m» порой бывала надстрочной). А по роду ты считалась эльфея, относясь и к эльфам, и к феям. Доставалась ты из портфеля, но к моим не относилась трофеям. Но за то, что ты вся рыжая кукла и за нос твой в золотистых пылинках, я любил тебя и в шляпках, и в буклях, и в дурацких этих всех пелеринках...

Погода — разгул бурана. Сезон самый предвесенний. Вины нет будить так рано в Прощёное воскресенье. На завтрак блины с икрою и всё, чем природа дразнит. Обычай сравним с игрою, но зáговенье — не праздник. Грядут пироги со щами и выбор вина, наливок... Еда — череда прощаний и пафосных, и ленивых. Не набожность — просто возраст. Родителей нет на свете. Слегка наступила взрослость — теперь-то уж чьи мы дети? Ломается кран исправный...

Нейдёт из головы: чьи круче берега Невы или Москвы, которая река? Вплёл некий драматург в сюжетную канву имперский Петербург, советскую Москву. Не в смысле, что идут седьмого ноября все «за Советы» тут, а там все «за Царя». Но так и рвётся с уст при мыслях о былом, у них там булкохруст, а тут – батонолом. (Да тут и шаурма вкусней любых шаверм, чай, злей комбикорма для местных птицеферм). Парадное, подъезд, поребрик и бордюр… – кому не надоест бодание культур? Жаль, тащат разный груз привычные слова: Империя, Союз, Санкт-Петербург, Москва...

*** Стынущая вода цвета морской волны. Чья-то вина всегда лучше ничьей вины. Липнет ноябрьский снег к вязаному шарфу. Рад, что не прожил век вещью в чужом шкафу. Призван был танцевать, руку кладя на сгиб. Вызван был целовать твёрдые губы рыб. Шарф , щекотанье губ... памяти трюк дешёв...

В знак полувековой дружбы, моему другу, потомственному охотнику, Александру Савватеевичу Некрасову, тогдашнему помлесничего Шебеньгского лесничества Тарногского района Вологодской области Он вышел прямо на лесоповал, доисторический бык. И трактор, что рядом лес трелевал, пред ним растерянно сник. Лосина! Лосище! И мощь и красу он нёс, словно сладкий хмель, с рогами – как сломанная в грозу как раз посерёдке ель. А мы, помлесничего Санька да я, не знаю с чего, не суть, решили на этого бугая поближе пойти взглянуть...