Нарочно не придумаешь... (Ольга Райтер)

Это была та особенная тишина, которая бывает только в доме, где умирает человек. Лида, женщина сорока двух лет с ранней сединой в темных волосах и усталыми, но внимательными глазами, сидела на низкой скамеечке у кровати. Она держала бабушкину руку — сухую, прозрачную, покрытую старческими пигментными пятнами. Бабушка, Анна Егоровна, лежала на подушках, и ее голова казалась крошечной, как у птицы. Она почти не открывала глаз, только иногда вздрагивали ее веки, и сухие, потрескавшиеся губы шевелились, будто пытаясь поймать ускользающее слово...

Осень окончательно вступила в свои права. Дни становились серыми и короткими, ветер срывал листья с деревьев и гонял их по дворам, а небо почти всё время было затянуто низкими облаками. Настя всё чаще возвращалась домой уже в темноте. Жизнь шла своим чередом. Учёба, дом, редкие письма от Макара. Но однажды вечером всё изменилось. Настя только пришла из колледжа и собиралась сесть ужинать, когда зазвонил телефон. Мама подняла трубку. — Алло… Несколько секунд она слушала молча. И вдруг её лицо резко изменилось...

Каждое утро в доме Вероники начиналось с шума кофемашины и тихого топота босых ног пятилетнего Артёма. Тёмка — её сын от первого брака, вихрастый и серьёзный не по годам, первым делом всегда бежал не на кухню, а в комнату, где тихонько сопела двухлетняя Алиса. Вероника и Андрей прожили вместе пять лет. Год назад, когда родилась Алиса, Нике казалось, что наконец-то всё встало на свои места. Андрей был мужчиной основательным, работящим; он принял Артёма, не моргнув глазом, а мальчик начал называть его папой...

Ольга всегда с теплотой произносила слово «свекровь». Не с усмешкой, не с тяжёлым выдохом, как многие её подруги, а с той спокойной благодарностью, которая бывает, когда человеку действительно повезло с роднёй. Нина Павловна была женщиной интеллигентной, бывшая учительница математики, пенсионерка с аккуратным пучком седых волос и привычкой поправлять чужие салфетки на столе. Она не лезла в дела молодой семьи, не давила авторитетом, не устраивала скандалов из-за того, что Ольга с её сыном Денисом встречают Новый год не у неё, а в горах...

В тот день Надежда возвращалась из поликлиники с тяжелым чувством. Сережа кашлял уже третью неделю. Сухой, настырный кашель, который не брали ни сиропы, ни горчичники. Врач, молодая, но уставшая женщина, развела руками: «Климат. Воздух сухой, перепады давления. Детям здесь сложно. Нужно море и, солнце». Надежда шла по серому апрельскому Екатеринбургу, где снег уже превратился в противную жижу под ногами, и думала о Краснодаре, о доме родителей за Адыгеей, где уже сейчас цветет абрикос и воздух пахнет нагретой землей и молодой травой...

Июньское солнце заливало веранду дачного дома Галины Петровны мягким, но уже по-летнему жарким светом. Анна откинулась на плетеном стуле, вдыхая запах прогретой древесины, цветущего жасмина и… свежеиспеченных пирожков с капустой. После года, проведенного в душной московской двушке, где единственным развлечением был вид на серую стену соседнего дома, это место казалось раем. — Ну вот, дети мои, — Галина Петровна, дородная женщина с вечно озабоченным лицом и туго стянутым на затылке пучком седых волос, водрузила на стол огромное блюдо с горой румяной выпечки...

Ирина мыла посуду после ужина, слушая, как за стенкой младший, Пашка, спорит с Глебом по поводу домашнего задания по физике. Глеб устало, но терпеливо объяснял формулу, и от этого его голос казался особенно бархатистым и уютным. Шестнадцать лет брака, и до сих пор Ирина замирала, когда слышала, как он разговаривает с детьми. Телефон мужа завибрировал на столе. Глеб бросил взгляд на экран, и его лицо, только что расслабленное и домашнее, застыло, превратившись в маску. Он взял трубку и отошел в спальню, плотно притворив дверь...

Весна постепенно переходила в лето. Дни становились длиннее, теплее, и всё вокруг будто жило быстрее. С того вечера, когда Макар сказал, что его отчислили из техникума, между ними появилось небольшое напряжение, которое иногда появлялось в разговорах. Макар устроился работать на станцию техобслуживания. Работа была тяжёлая, но он не жаловался. — Зато деньги есть, — говорил парень. — И руки теперь всегда при деле. Настя кивала, но внутри всё равно было неспокойно. Она всё чаще думала о будущем, а потом пришла повестка...

Октябрь выдался промозглым и серым. Вера, которая работала бухгалтером в небольшой строительной компании, слегла с температурой под сорок. Она лежала на продавленном диване в своей однушке на окраине города, кутаясь в старое бабушкино одеяло. Бронхи горели огнем — каждое дыхание отдавалось свистящим хрипом. Это была расплата за сентябрьские сквозняки в новом офисе. Телефон пискнул. На экране высветилось сообщение от сестры: «Я в «Пятерочке». Что взять?» Вера с трудом приподнялась на локте. Восемь...

Марина возвращалась из ванной с полотенцем на голове, когда увидела сына Егора, который сидел за кухонным столом, подперев щёку кулаком. В тринадцать лет его угловатая фигура уже начала напоминать переростка, но в этом жесте — надутом, обиженном, театральном — всё ещё сквозило детство. Он смотрел на новую сумку матери, которая стояла на стуле. Сумка была кожаная, терракотовая, купленная на распродаже «всё за девятьсот», но выглядела дороже. — И давно ты тут сидишь? Почему не позвонил мне? — спросила Марина, намазывая тост маслом...

Вера откинулась на спинку кухонного стула и медленно, словно пробуя вино на вкус, проговорила: — То есть вы хотите, чтобы я мыла ваш пол за деньги? Антонина Петровна поправила на переносице тонкие золотые очки и с царственным спокойствием кивнула. Её поза, прямая и нерушимая, напоминала памятник. Обед закончился десять минут назад, и тарелки все ещё стояли на столе. — Не «мыла пол», Верочка, — мягко, но с нажимом поправила свекровь. — А выполняла комплексную уборку. Раз в неделю. Пыль, мытьё окон, сантехника, кухня… Ты же знаешь, мне тяжело после операции на позвоночнике...