Марево. Мистика, ужасы, триллеры

Колёса электрички отбивали привычный, убаюкивающий ритм: «ты-дых-ты-дых, ты-дых-ты-дых». Чернильная темнота за окном изредка разрывалась жёлтыми пятнами фонарей на переездах. Полупустой вагон привычно пах дачными ароматами и пирожками. Двое друзей — студенты истфака Виктор и Андрей — ехали на дачу одногруппника, где собирались провести несколько дней в весёлой компании. Сессия была закрыта, впереди маячило беззаботное лето, и настроение было приподнятое. Витя, прикрыв глаза кепкой, дремал, прислонившись головой к вибрирующему стеклу...

Тихий плеск воды о борта старой лодки успокаивал. Андрей любил эти утренние часы на реке, когда туман ещё стелется над камышами, а солнце только-только начинает припекать макушку. Рыбалка сегодня не задалась, поплавок лениво покачивался на воде, не подавая признаков жизни, но Андрея это не расстраивало. Он на время отпуска приехал в старенький родительский дом в деревне, чтобы сбежать от городской суеты, отчётов и вечных телефонных звонков. Его друг и сосед Витька, мужик простой и хозяйственный,...

Дождь барабанил по жестяной крыше так громко, что казалось, будто наверху марширует армия оловянных солдатиков. Но здесь, внутри, под стропилами сталинской пятиэтажки, было сухо и пахло той особенной, сладковатой пылью, которой пахнет только время. Наш чердак был чем-то вроде музея потерянных вещей. Жильцы менялись, уезжали, умирали, а их скарб оседал здесь слоями, как геологические породы. Сломанные лыжи, чемоданы с ржавыми замками, стопки журналов «Наука и жизнь», пустые птичьи клетки. Для нас — Димки, Лёхи, Сани и меня — это было лучшее место, чтобы переждать осеннюю непогоду...

Я всегда ненавидел этот последний рейс — отправление в 23:15 из посёлка Заречное. Иногда в салон заходят, как говорится, полтора человека, а чаще — вообще никого. Вот и в ту ночь я вёз воздух, мечтая только о том, как загоню свой старенький ПАЗик в парк и отправлюсь домой спать. Впереди оставалось километров сорок лесной дороги, а потом до города — рукой подать. Было безветренно, снег валил крупными хлопьями — красота. Я включил радио погромче, чтобы не уснуть под монотонный гул мотора, и смотрел на уходящую под колёса полосу асфальта...

Курсор на мониторе ритмично пульсировал, отсчитывая секунды утекающей ночи. Виктор потер воспаленные веки. Сердце стучало неровно, с перебоями — третий энергетик был лишним. Узел примыкания кровли всё еще выглядел убого. — Вить... — голос Марины прозвучал глухо. Он не обернулся. — Я сейчас. Еще час... или два. Мне нужно закончить к утру. — Ты говорил это вчера. И позавчера, — Марина стояла в дверях, обхватив плечи руками. — Полина плакала сегодня. Она думает, что ты на неё обиделся. Ты неделю с ней не разговаривал...

В нашем селе никогда не бывало по-настоящему тихо. Но за скрипом колодезных цепей, за ленивым перелаем собак и далеким рокотом тракторов всегда слышался этот звук. Низкий, вибрирующий гул. Он был словно подложка для всей деревенской жизни, плотный фон, к которому привыкаешь, как к шуму крови в ушах. Он доносился с края деревни, от старого дома со слегка покосившимся заборчиком, где жила тётя Глаша. Не тётя она мне, конечно, но так её звали все — от мала до велика. Напротив её дома, через дорогу, словно вечный часовой, целыми днями сидел на лавке дед Ефим...

Эту историю я стараюсь никому не рассказывать. Она звучит как бред, как байка, которой пугают новичков в курилке. Но та ночь навсегда перевернула моё представление о том, как скроен наш мир. Я далёк от мистики, не жгу благовония и не ищу просветления. Моя медитация — это подземка после долгой смены. Ритмичный грохот на стыках, спёртый воздух, пропитанный запахом креозота, и бесконечная чернота за стеклом. В тот вечер я едва переставлял ноги. Спина гудела, будто вместо позвоночника вставили раскалённый лом...

Дождь лил так, будто кто-то наверху решил смыть эту трассу с лица земли вместе с асфальтом, разметкой и грешными душами дальнобойщиков. Саня включил дворники на максимальную скорость, но они всё равно не справлялись с потоками воды. «Вольво» шёл тяжело. Двадцать тонн металлопроката за спиной — не шутки, инерция у такой махины страшная. Саня посмотрел на часы. Половина третьего ночи. График горел синим пламенем. Логист уже дважды звонил, орал в трубку, грозил штрафами. Если машина не встанет на...

Вы верите в шестое чувство? В тот тихий, но настойчивый голос внутри, который мы так часто заглушаем логикой? Я, выросший в семье учёных, где интуицию звали «бабушкиными сказками», раньше не верил. Но один случай навсегда изменил моё отношение к собственной интуиции. Это произошло пару лет назад. Мы с женой тогда только поженились и отчаянно искали съёмное жильё. Решили попробовать пожить отдельно от родителей, хотелось своего угла, но бюджет был, мягко говоря, скромным. Мы пересмотрели десятки...

— Звери, говорите? Когти, зубы, камеры... Страшно, не спорю. Когда на тебя несётся медведь или какая-то тварь из оврага — это страшно. Но это понятный страх. Животный. Адреналин бьет, ноги бегут, руки делают. Ты либо выжил, либо нет. А вот я однажды испугался так, что даже бежать не мог. Ноги ватные, а сердце... сердце не колотится, а наоборот — замирает. Будто его ледяной рукой сжали. И ведь ничего страшного вроде не было. Никто меня съесть не хотел. Наоборот, обогрели, чаем напоили. Было это лет десять назад, в конце августа...

— Красиво дед рассказал про пни, ничего не скажешь. Душевно. Только вот я, когда на службу заступал, слушал такие истории вполуха. Смеялся про себя. Думал: «Ну что с них взять. Старики... Лес им мозги проветрил, вот и мерещится всякое». Я ведь из другого теста. Я — из поколения цифры. У нас в лесничестве не иконы по углам, а серверная. Квадрокоптеры с тепловизорами, GPS-трекеры на ошейниках у лосей, фотоловушки на каждой кабаньей тропе. Я искренне верил: нет никакой мистики. Есть только то, что попало в объектив...

Знаете, молодые часто думают, что лес — это склад. Пришёл, взял, унёс. А мы так, сторожа при складе. И максимум, какую проблему можем устроить, — составить протокол. Но лес — это не склад. Это храм. Причем храм чужой веры. И если ты в нём нагадишь, то полицию вызывать никто не будет. Его хозяева сами разберутся. Это случилось в девяносто восьмом. Я тогда только принял обход на Северном Урале. Время было, сами помните какое: голодное, злое. Лес валили все, кому не лень. Чёрные лесорубы — как саранча...