Зелёная книга

За неделю до гибели девятнадцатилетний танкист написал матери короткое письмо. Оно не было прощальным и не выглядело тревожным. В нём не было жалоб, просьб или громких слов. Только одна строчка, которая потом долго не давала покоя тем, кто её прочитал: «Если я погибну — назовите мой танк “Мститель”». Николай Кудашов не знал, где и когда это случится. Но, как многие на фронте, он чувствовал — война не всегда оставляет выбор. Николай Кудашов родился в декабре 1925 года в мордовском селе Новый Мачим...

Война редко оставляет место чувствам, но иногда именно они оказываются самым уязвимым, что в ней есть. Не приказы, не маршруты и не боевые задачи — а тихая человеческая привязанность, которая возникает вопреки всему и потому оказывается особенно беззащитной. В Афганистане середины 1980-х такая история случилась с советской медсестрой Ларисой Тюляковой и разведчиком Александром Изотовым. Их не успела повенчать ни жизнь, ни мир — только смерть. Лариса родилась в Латвии, в семье русского военного моряка...

Когда в середине 1970-х годов имя Антонина Макарова вновь всплыло в следственных документах, удар пришёлся не только по ней самой. Он обрушился на тех, кто жил рядом с ней много лет и не подозревал, с кем делит стол, быт и будущее. Война для этой семьи закончилась не в 1945-м — она догнала их спустя десятилетия. После войны Антонина Макарова сумела исчезнуть. Она стала «обычной» советской женщиной: вышла замуж, родила детей, жила тихо и внешне правильно. Её муж, Виктор Гинзбург, был фронтовиком, прошедшим войну честно, с оружием в руках...

16 декабря 1963 года в окружном суде города Нойбранденбург был оглашён приговор по делу бывшего унтершарфюрера СС Роланд Пур. К этому моменту прошло почти двадцать лет после окончания войны, Германия была разделена, а многие участники нацистской системы уже давно жили под чужими именами, работали, вступали в партии, растили детей и старались не вспоминать прошлое. Судебный процесс над Пуром стал частью целой серии разбирательств, в которых Германская Демократическая Республика пыталась дать правовую оценку преступлениям нацизма — не декларативно, а конкретно, поимённо...

Июнь 1944 года в Белоруссии был тревожно тихим. Эта тишина не обманывала — она копилась, как перед грозой. Леса стояли неподвижно, дороги были забиты техникой, а солдаты всё чаще смотрели на часы и карты. Впереди была операция, которая должна была переломить ход войны. Операция «Багратион» ещё не началась, но каждый, кто находился на передовой, чувствовал: скоро всё решится, и пощады не будет ни для кого. Юре Смирнову в тот момент не было и двадцати. Он пришёл на фронт не по приказу и не по призыву...

В истории бывают места, где воздух будто пропитан не дымом, а памятью. В польских лесах, между сосен и песчаных дорог, стоял лагерь, о котором не кричали сирены и не грохотали эшелоны боеприпасов. Там работала тишина. И именно эта тишина пугала даже тех, кто придумал её специально. Лагерь смерти Треблинка не был тюрьмой. Он был механизмом. И однажды этот механизм дал сбой — не из-за восстания, а из-за страха. Треблинка существовала в рамках нацистского плана «Рейнхард». Не исправление, не изоляция, не труд...

На Ленинградском фронте тишина никогда не была мирной. Даже когда не стреляли, она звенела — ожиданием, страхом, напряжением. Здесь привыкли к смерти так же, как к сырости в землянках и вечному холоду, который не уходил даже летом. Но даже на этой войне случались истории, в которые поначалу трудно поверить. Одна из них — о том, как немцы заранее отпраздновали гибель советского снайпера и включили для этого музыку. А «покойник» услышал всё это собственными ушами. Снайпер Евгений Адрианович Николаев...

Осень в оккупированном Краснодоне приходила незаметно. Не было ни торжественности, ни резкой смены жизни — просто становилось тише. Люди меньше задерживались на улицах, быстрее закрывали двери, старались не смотреть друг на друга лишний раз. Город жил, как человек, который боится выдать себя дыханием. В такой тишине особенно ясно понимаешь цену каждому дню. Люба Шевцова понимала это уже тогда, когда другим ещё казалось, что война — дело временное. Она родилась 8 сентября 1924 года в посёлке Изварино, но по-настоящему её сформировал Краснодон...

Зима под Москвой не была похожа на зиму из учебников. Она не щадила ни своих, ни чужих. Снег лежал тяжёлый, сырой, и от него тянуло таким холодом, что казалось — он лезет под кожу. В январе сорок второго в этих сугробах не было тишины: хруст шагов, короткие команды, дыхание людей, которые шли вперёд и уже понимали, что назад дороги нет. Именно тогда Николай Галушкин впервые столкнулся с войной вплотную, не через прицел, а через руки, горло и чужие глаза, смотрящие на расстоянии вытянутой руки. О его детстве известно немногое, и это «немногое» не хочется приукрашивать...

История Мхитара Амбарцумяна — одна из тех, которые трудно укладываются в привычную схему «герой — подвиг — награда». Потому что в ней есть и подвиг, и награды, и уважение, и признание, но финал у этой жизни оказался таким, какого не ожидал ни он сам, ни люди, знавшие его десятилетиями. Мхитар Амбарцумян был призван на фронт в августе 1941 года. Он ушёл воевать совсем молодым, комсомольцем, из села Чакатен Сюникской области. Воевал в составе армянской Таманской 89-й стрелковой дивизии — той самой, которая прошла Кавказ, Сталинград, Кубань, Севастополь, Прагу и закончила войну в Берлине...

История Василия Сталина — это не история «золотого мальчика», как её часто упрощают. Это история человека, который с детства оказался в ловушке чужого величия, чужой власти и чужой тени. Он родился с фамилией, которая открывала любые двери, но одновременно лишала права на собственную судьбу. И он это понимал гораздо раньше, чем окружающие. «Пока отец жив — и я жив. Как его не станет — меня разорвут…» Эти слова Василий произносил задолго до марта 1953 года. Не на публику, не для эффекта, а в узком кругу — как человек, который слишком хорошо знал устройство системы и своё место в ней...

В мае сорок пятого Германия уже была побеждена, но война ещё не закончилась в людях. По дорогам шли колонны беженцев, остатки частей, бывшие солдаты без формы и знаков различия. Многие надеялись затеряться, переждать, начать всё заново — будто ничего не было. Вечером 21 мая в британской зоне оккупации трое мужчин вышли из кустарника к просёлочной дороге. Шли быстро, неровно, часто оглядываясь. Один из них опирался на палку, на левом глазу у него была чёрная повязка. Обычная картина для того времени — таких людей вокруг были тысячи...