ФОРМУЛА ДНЯ | ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ

Я помню тот день, когда всё началось — двадцать третье августа тысяча девятьсот девяносто третьего года. Наш маленький городок Светлогорск, затерянный где-то между Тулой и Рязанью, просыпался медленно, словно не хотел встречать новый день. Я стояла у окна нашей двухкомнатной хрущёвки и смотрела, как первые лучи солнца освещают серые пятиэтажки, ржавые качели во дворе и вечную лужу у подъезда, которую не мог высушить даже августовский зной. Меня зовут Марина, и в тот год мне исполнилось двадцать восемь...

Девяносто третий год пах у нас в городке сырой фанерой, дешёвым табаком и чёрным хлебом, который крошился, как чужое обещание. Я жил на окраине — пятиэтажка, где подъезд всегда был с полутёмным глазом лампочки, и где на лестничных площадках стояли банки с окурками, будто маленькие памятники тем, кто не дождался лучшей жизни. Работал на автобазе: возил людей и иногда — то, что “надо доставить”, без вопросов. За такие рейсы платили не в бухгалтерии. Дома меня ждала Лена. Я до сих пор помню, как она...

Меня зовут Михаил Петрович Громов, и в девяносто третьем году мне исполнилось сорок два. Наш городок Светлогорск затерялся где-то между Тулой и Калугой, и до перестройки здесь жили почти тридцать тысяч человек. Теперь, когда завод встал, осталось едва ли двадцать. Остальные разъехались кто куда — в Москву на заработки, в деревни к родственникам, а некоторые просто исчезли, растворились в этом новом, непонятном времени. Я работал на заводе “Красный металлист” с восемнадцати лет. Начинал учеником токаря, потом стал мастером, затем начальником цеха...

Я помню тот день, когда всё началось рушиться. Октябрь девяносто третьего года, маленький городок Вязовск, затерянный где-то между Тамбовом и Саратовом. Завод, на котором я проработал пятнадцать лет, закрылся в августе, и с тех пор я перебивался случайными заработками — разгружал вагоны на станции, чинил соседям сантехнику, иногда помогал на рынке торговцам арбузами. Мне было сорок два года. Моя жена Людмила работала медсестрой в районной больнице, получая копейки, которые обесценивались быстрее, чем она успевала донести их до дома...

Я помню тот день так ясно, будто он случился вчера. Март девяносто второго года, серый питерский снег превратился в грязную кашу под ногами, а я стояла на остановке у Гостиного двора и ждала троллейбус, который всё никак не приходил. Меня звали Марина, мне было двадцать три года, и я работала медсестрой в районной поликлинике. Зарплату задерживали уже третий месяц, мама болела, а отец ушёл от нас ещё когда мне исполнилось пятнадцать. Жизнь текла серая и унылая, как тот мартовский снег. Он подошёл ко мне сам...

Зима в девяносто третьем запомнилась мне не снегом, а цветом. Всё было серым. Серое небо давило на серые панельные пятиэтажки, серый асфальт трескался под ногами, и даже в комнатах стоял серый полумрак, который не могли разогнать тусклые лампочки в сорок ватт. Наш городок звали Северный, хотя никакого севера тут и близко не было. Просто военная часть, затерянная в лесах средней полосы. Раньше, говорят, здесь жизнь кипела. А к середине девяностых всё замерло. Часть ещё числилась на балансе, но самолеты не летали, зарплату не платили месяцами, а мужики спивались по подъездам...

Я помню тот день, когда впервые увидел её. Октябрь девяносто третьего года выдался холодным, ветер гнал по плацу жёлтые листья, а я стоял у штаба, ожидая распределения. Мне было двадцать пять, я только что получил звание старшего лейтенанта и направление в этот богом забытый гарнизон на границе с Казахстаном. Военный городок встретил меня серыми пятиэтажками с облупившейся краской, разбитыми дорогами и бесконечным степным горизонтом. Здесь всё дышало упадком — великая армия разваливалась на глазах, и мы, её осколки, ещё пытались делать вид, что служим чему-то важному...

Мой мир был размером с этот заброшенный городок, затерянный среди бескрайних лесов и таких же забытых богом полей. Девяностые годы здесь не наступали — они просто усугубили давно затянувшуюся агонию. Дома стояли покосившиеся, с пустыми глазницами окон. Работал только ликеро-водочный да полупустой магазин «Уют», в котором из уюта были лишь пыльные банки с тушенкой. Мы жили здесь с Алексеем, потому что другого выхода не видели. Работа на обветшалом деревообрабатывающем комбинате, который уже месяц как стоял, едва теплилась...