Фома Сказов

Морская свинка Иннокентий считал себя стоиком, аскетом и мастером дзен. То, что внешне он напоминал пушистый батон докторской колбасы, ничуть его не смущало. «Форма – ничто, дух – всё», — любил размышлять Иннокентий, сидя в пластиковом домике и меланхолично пережевывая опилки. Своих хозяев, десятилетнего Вовку и его родителей, Иннокентий искренне жалел. Эти суетливые гиганты были рабами своих желудков. Они постоянно что-то варили, жарили, гремели тарелками и шуршали фантиками. Сам же Иннокентий ел исключительно для поддержания жизненных сил...

Аркадий Петров решил стать писателем в понедельник, второго июня, сразу после завтрака. Он встал из-за стола, поправил очки – мамины, старые, минус три. Аркадий надевал их для солидности, хотя видел в них примерно как через аквариум – и сказал: — Я пишу роман. Папа поднял бровь. Мама перестала резать хлеб. Младшая сестра Тося, семи лет, посмотрела на него и спросила: — Прямо сейчас? — Нет, не прямо сейчас. — Аркадий снял очки и потёр переносицу, как это делают настоящие интеллигенты. — Сначала надо подготовиться...

Семён Семёныч был гусь. Но если бы кто-нибудь назвал его просто гусем – в лицо, при свидетелях, – Семён Семёныч счёл бы это оскорблением. Потому что просто гуси гуляют по двору и щиплют траву. А Семён Семёныч – руководил. Каждое утро он выходил из сарая ровно в шесть пятнадцать. Не в шесть. Не в полседьмого. В шесть пятнадцать. Потому что настоящий руководитель приходит раньше подчинённых, но не слишком рано – чтобы не подумали, будто ему нечем заняться дома. Первым делом обход территории. Семён Семёныч вышагивал вдоль забора, вытянув шею и слегка прищурив левый глаз...

Кот Аркадий Петрович считал себя главным в квартире номер двенадцать. Не потому что он был самый большой — папа Серёжи был, пожалуй, покрупнее. И не потому что самый громкий — мама Серёжи, когда обнаружила разбитую вазу, могла поспорить с пожарной сиреной. Аркадий Петрович был главным, потому что только он один понимал, как всё в этом доме должно работать. Каждое утро он совершал обход территории. Проверял кухню — принюхивался к холодильнику, не испортилось ли чего. Инспектировал коридор — не появились ли подозрительные ботинки...

В дачном кооперативе «Малиновка» жили два гуся-соседа, похожих друг на друга меньше, чем грабли на облако. Федот был гусем кряжистым, приземистым, словно вросшим в землю. Его сероватые перья вечно топорщились в разные стороны, а крепкий, исцарапанный клюв всегда был чем-то занят: то он тащил дощечку, то ковырял землю. Федот был воплощением суровой практичности, и его участок напоминал склад стратегического назначения. Его соседом, по великой иронии судьбы, был Иннокентий. Высокий, тощий гусь с неестественно...

Бобёр Семён Семёныч обнаружил пропажу в шесть утра, когда солнце ещё только трогало верхушки елей на том берегу, а от реки тянуло холодом и запахом мокрой коры. Носок исчез. Не оба носка — это было бы понятно. Оба носка могут упасть с верёвки, оба носка может унести ветром, оба носка можно переложить и забыть. Но пропал только правый. Левый висел на сушилке, где ему и полагалось, — толстый, шерстяной, с заштопанной пяткой, слегка вытянутый по форме бобровой лапы. А правого не было. Семёныч стоял перед сушилкой в одних подштанниках и чувствовал, как в нём закипает холодная, методичная ярость...

Хорёк по прозвищу Фырк просыпался засветло не потому, что любил рассветы. Рассветы - это для поэтов и дураков, а Фырк был практиком. Просто на Ореховом Рынке лучший товар появлялся с первыми торговцами, а вместе с товаром и лучшие возможности. Он называл себя «находчиком потерянных вещей». Это звучало почти благородно, если не задумываться, почему вещи терялись именно тогда, когда Фырк проходил мимо. Ореховый Рынок просыпался неторопливо. Сначала скрип телег и ворчание торговцев. Потом запах свежего хлеба из пекарни тётушки Куницы...

Глава 1. Сделка Барсука звали Сыч. Не потому, что он походил на птицу, а потому что смотрел на всех так, будто они мешали ему спать. Впрочем, они и мешали. Вечерами, когда туман поднимался над Камышовой Хлябью и окутывал осоку сизой куделью, Сыч любил сидеть на крыльце своей покосившейся хижины. Трубка, кружка болотного чая, тишина. Лягушки переговаривались где-то в камышах. Выпь ухала вдалеке — глухо, тоскливо, как пустой бочонок. Пахло торфом, прелым деревом и чуть-чуть дымом от очага. Это были хорошие минуты...

Сковородка со свистом пролетела в сантиметре от уха Кассиуса и с грохотом врезалась в стену, оставив вмятину в форме идеального круга. — Вор! — заорала толстая крыса в засаленном колпаке. — Держите его! Кассиус - тощий хорёк с вечно прищуренным левым глазом и шрамом поперёк носа - сжимал в зубах связку копчёных колбасок и нёсся по кухне ресторана «Золотое брюхо», уворачиваясь от поваров и опрокидывая кастрюли. Он нырнул под разделочный стол, проскочил между вёдрами с помоями и вылетел в окно, приземлившись прямо в бочку с дождевой водой...

Ах, «Три поросёнка». Что за история! Настоящая притча о трудолюбии, братской солидарности и, конечно, о кризисе жилищного строительства в условиях волчьей агрессии. Но, если вдуматься, разве всё так просто? Неужели мы, как наивные дети, можем принять этот сюжет за чистую монету? Давайте разберёмся. Итак, начнём с главного. Три поросёнка. Три. Почему именно три? Возможно, это символ чего-то важного. Три кита, три богатыря, трёхфазный ток… Или же это просто удобное количество для сказки. Посудите сами, если бы поросят было, скажем, шесть — мы бы утонули в описаниях их домов...

Ящер Леонид был сибаритом. Это умное слово он вычитал в забытом на веранде журнале и решил, что оно идеально ему подходит. Оно пахло солнцем, негой и послеобеденным сном на тёплом камне. Леонид обожал комфорт. Он не просто лежал на камне - он лежал на том самом камне, который прогревался к полудню до идеальной температуры «приятненько, но не жжёт». Он не просто пил росу - он слизывал её исключительно с лепестков дикой земляники, потому что у неё был особый, сладковатый привкус. Вся его жизнь в дачном...

Внутри пирамиды воздух был тяжелым и душным. Тусклый свет немногочисленных факелов отбрасывал причудливые тени на стены, покрытые замысловатыми иероглифами. Лиза и Миша старались держаться в середине группы помощников, чтобы не привлекать к себе внимание. Процессия медленно продвигалась по узкому коридору, который, казалось, уходил глубоко внутрь пирамиды. Вскоре проход расширился, и они оказались в просторном зале. Здесь их взору открылось совсем иное зрелище: десятки масляных ламп заливали пространство...