Эмоции на страницах

Клим выскочил следом босой, как был. Мать шла вверх по улице к школе и держалась за плетни: от плетня до плетня она переводила дух, а потом отрывалась и шла дальше. – Мам, вернись, куда ты в ночь? – Не гуди, людей разбудишь. Он догнал её и подставил плечо, а она оперлась, не споря, и он чуял сквозь кацавейку, как она дышит: с хрипом, с остановками. У школы дверь стояла настежь: он бросил её так, когда прибежал с листом. Клим притворил её и запер на ключ, который был у него в кармане. Мать свернула через два двора к Антиповой избе и постучала в окно ладонью...

– Теперь про вас, – повторил Демьянов и вывел поверху число. – Двадцать второго августа вы подписали, что задержанная при вас назвалась хозяйкой сумки. Нынче вы мне говорите, что знали: сумка брата. Выходит, тогда подписали неправду? – Выходит. – Или неправду говорите нынче, тоже бывает. – Перо остановилось. – Вы зачем ехали, Самсонов? Чтоб её отпустили? Алексей за тем и ехал. Четырнадцать километров он думал одно: его подпись – половина той бумаги. Сними её, и останется одно Катино «моя», а одному слову, может, и не поверят...

– Нынче пришёл, – повторил Антип. – Ты сядь. – Постою, а ты говори, дед: мне ещё замки глядеть. Антип затёр ногой обе черты на земле и показал палкой на крайний амбар. – Вон у той двери я его взял. В тридцать третьем, в сентябре, перед светом. – Кого? – Панкрата Ермилова, кладовщика. Алексей пожал плечами: про Панкрата в Вязовке знали всё. Попался со своим мешком и сел за него, а вернувшись, в сорок третьем лёг на фронте. – Ну взял, и тебе за то спасибо сказали. – Ты слушай. Иду я в обход и слышу: замок брякнул...

В субботу, едва развиднелось, на ток прибежал чей-то мальчишка и крикнул, что учительшу везут. Смена бросила лопаты: подвода шла от школы по районной дороге, мимо амбаров, шагах в сорока от вороха. Правил чужой старик, рядом с ним сидел Демьянов в новой фуражке, а сзади, на соломе, сидела Катя, прямо, как за учительским столом. Клим увидел её гладко зачёсанную голову, и ноги сами унесли его за веялку. Там он присел на корточки и прижался лбом к тёплому дощатому боку. Колёса стучали долго, и никто на току не сказал ни слова, пока подвода не ушла за бугор...