НЕМКА

– Бабка, пусти, – сказал возчик. – Мне ехать надо. Марфа даже головы не повернула. Было девять часов утра. Возчик докурил третью самокрутку, подвёл подводу к воротам и топтался перед сидящей в грязи старухой, не зная, что с ней делать. Тогда из дома вышла Жаркова со списком в руках. Долго смотрела на Марфу сверху, на её прямую спину, на Грунину карточку у неё на коленях. Потом достала из кармана карандаш и провела по списку черту. – Плетнёву Елизавету с перевода снимаю, – сказала она возчику. – До выяснения...

В ту ночь Марфа не легла. Серый котёнок спал на печи, свернувшись клубком, а Марфа сидела за столом перед обгорелыми открытками и Груниной карточкой и не зажигала огня, только лунный свет лежал на столе полосой из окна. Завтра. В понедельник. В Смоленск. Марфа взяла карточку в руки и поднесла к окну. Эту карточку она знала на ощупь, до последней чёрточки: и ямочку, и белую прядь надо лбом. Такая прядь была у Марфы в молодости. Такая же была у её матери, у Елизаветы. И такая же белела теперь пятнышком на стриженой голове в районном детдоме...

С колен её подняла мать. Тоня не слышала, как она подошла: чьи-то руки взяли её под мышки, крепко, по-крестьянски, и потянули вверх из грязи, и Тоня поднялась: сил сопротивляться у неё не осталось. Мать была без платка: свой она, видно, потеряла, пока бежала по улице следом. Мокрые волосы, седые у висков, липли к её лицу. Она нагнулась, подняла из лужи Лизин платок, отжала его и сложила вчетверо, уголок к уголку, как складывала бельё. – Пойдём, дочка, – сказала она. – Пойдём домой. Дочкой она Тоню не звала с тех пор, как та вернулась...

В субботу в избу-читальню пришло всё село, даже те, кого не звали. Дождь шёл с утра, и крыльцо затоптали до черноты. Люди стояли вдоль стен, сидели на подоконниках и толпились в сенях, а у крыльца под дождём мокла районная подвода, и на ней, сгорбившись под мешком, сидел дядя Никифор. Тоня вошла с Лизой на руках, и разговоры смолкли. Лизу она с утра вымыла в корыте, надела на неё единственное чистое платьишко, сверху вязаную кофтёнку, перешитую из своей, потому что сентябрь стоял холодный, и повязала свежий, отстиранный платок так, как повязывала всегда...

– Груня пела, – сказала Тоня. – А я запомнила. Марфа так и стояла внизу, у крыльца, и смотрела на неё снизу вверх, и Тоня не помнила, чтобы Марфа хоть на кого-нибудь в селе смотрела снизу. – Где пела? – Там, на хуторе, где мы с ней жили через поле. Нас каждое воскресенье на час отпускали. Мы у межи под старым дубом сидели, и она всякий раз её пела. – Под дубом, – повторила Марфа. Она помолчала, а потом спросила тихо, как спрашивают у постели больного: – Какая она там была? Этого вопроса Тоня не ждала...

Марфа стояла на пороге в одной исподней рубахе, с лампой в руке. Седые волосы, которые Тоня всю жизнь видела только под платком, были распущены у неё по плечам до пояса. Она глянула Тоне за спину, на пустое крыльцо, а потом поверх её головы, на Дроздовские окна, тёмные по ночному времени. – Чего тебе? – Горит она, тётя Марфа. С вечера горит, меня не узнаёт. – Тоня задыхалась от бега. – Дров нету, фельдшер в Лужках, мать говорит, не донесу... Ты Груню тогда выходила, я помню. Скажи, чем. Хоть скажи! Марфа слушала её молча, не перебивая, а огонёк в лампе прижимался от ветра к самому фитилю...