Эхо проклятых страниц

Дорога умерла километров за десять до Сухого Колена. Сначала асфальт сменился разбитой бетонкой времен, казалось, самого Хрущева, потом бетонка расползлась на глиняные колеи, глубокие, как раны, наполненные ржавой водой даже в эту сушь. Лес по бокам сгустился, стал стеной – ельник, сосняк, березы-подростки, вытянувшиеся в вечной борьбе за свет. Воздух, густой от хвои и влажной прели, сменил выхлопные газы Петербурга. Антон Лопатин выключил подвывающий вентилятор старенькой «Лады», приоткрыл окно...

1. Тишина после бури оказалась хуже любого шума. Сергей сидел на корточках у воды, дрожащими руками вытирая с лица чёрную слизь от раздавленных мух. Пашка стоял рядом, не сводя глаз с тела матери – Анна Петровна лежала без сознания, но живая, её грудь поднималась в неровном, хриплом ритме. Николай и Фёдор больше не двигались. Они застыли, как статуи, их глаза закрыты, а кожа покрылась странным серым налётом, будто пеплом. — Они... мёртвые? — прошептал Пашка. Бабка Лиза медленно покачала головой. — Не совсем...

1. Туман над рекой сгущался, превращаясь в плотную, молочную пелену, сквозь которую мерцали те самые огоньки – два холодных, немигающих глаза Лесной Бабы. Анна Петровна стояла на коленях у самой воды, её пальцы впивались в мокрую землю, а губы шептали что-то – то ли молитву, то ли приветствие. — Мама! — Пашка рванулся к ней, но Сергей схватил его за руку. — Не подходи! — прошипел он. — Это не она! Чёрная кукла, упавшая в воду, не утонула. Она лежала на поверхности, её шерсть размокла, слиплась, а бусины глаз сверкали неестественно ярко, будто в них отражался не свет, а сама тьма...

1. «Москвич» вернулся на рассвете. Не с гудком, а с тихим, усталым скрежетом тормозов. Сергей и Пашка, не спавшие всю ночь, прильнули к щели в ставне. Анна Петровна вышла из машины. Одна. Ее лицо было маской из запекшихся слез, грязи и немого ужаса. Она не плакала сейчас. Она казалась выжженной изнутри. Она шла к дому не спеша, походкой сомнамбулы, не глядя по сторонам, игнорируя жужжание мух, которое с первыми лучами солнца снова усилилось, заполнив воздух густым, больным гудением. Они бросились открывать дверь...

1. Кровь Николая не желала останавливаться. Темная, почти черная, пульсирующая жидкость пропитывала одно полотенце за другим. Анна Петровна, с лицом, искаженным ужасом, пыталась перевязать рану бинтами, но они мгновенно пропитывались насквозь, становясь тяжелыми и липкими. Запах – тот самый, сладковато-гнилостный, химический – заполнил сначала сени, а потом и всю избу, смешиваясь с запахом пота и страха. – В больницу! – кричала Анна Петровна, ее голос сорванный. – В поселок! Немедленно! Николай сидел на лавке, прислонившись к стене...

1. Жужжание. Оно не прекращалось. Не внутри сеней – дверь была заперта на щеколду, которую Сергей и Пашка вдвоем с трудом удерживали, прижимаясь спинами к холодному дереву. Жужжание было снаружи. Оно вибрировало в стенах дома Пашки, гудело под полом, нашептывало что-то невнятное и зловещее в самой древесине. Казалось, вся изба дышала этим низким, многослойным гудением, как гигантский улей, полный ярости. – Мама! – Пашка кричал сквозь дверь, его голос сорванный, полный слез и паники. – Мама, что там? Открой! Из-за двери доносились рыдания, прерывистые всхлипы и бормотание молитв...

1. Деревня Забвенье тонула в предгрозовой духоте конца июня. Воздух был густым, как кисель, пропитанным запахом нагретой за день пыли, хвои с дальнего бора и едва уловимым, но стойким душком гниющей травы в канавах вдоль единственной улицы. Солнце, багровое и неохотное, кренилось к горизонту, отбрасывая длинные, искаженные тени от покосившихся изб и полуразрушенных сараев. Когда-то Забвенье было живым – здесь кипела работа в колхозе, смеялись дети, гуляли свадьбы. Теперь же, после всех тех «реформ» и «лихих» девяностых, оно доживало свой век, как старый, больной пес, забытый хозяевами...

Холодная мгла сомкнулась над Ликой, как крышка гигантского гроба. Давление воды сдавило виски, выжимая последние пузырьки воздуха из лёгких. Паника, острая и слепая, впилась когтями в разум. Она забилась в конвульсиях, пытаясь выплыть, но тёмная тяга увлекала её вниз, к чёрному дну. Единственный источник света — метка Морока на её груди. Синее свечение пульсировало в такт бешеному сердцебиению, рассеивая мрак на пару метров, словно подводный фонарь. В его мерцающем ореоле мелькали тени — длинные, угловатые, с неестественно вытянутыми конечностями...

Лика бежала, спотыкаясь о корни, скрытые под слоем снега. Каждый вдох обжигал лёгкие, как будто она вдыхала не воздух, а ледяные иглы. Метель слепила, превращая лес в чёрно-белый калейдоскоп. Волчий амулет на шее, подаренный Агафьей, жёг кожу, будто пытался предупредить: «Не останавливайся». Метка Морока на груди пульсировала в такт шагам, словно второе сердце, выстукивающее обратный отсчёт. Она помнила слова старухи: «Место слияния — там, где кровь встречается с водой». Но где его искать? Ручей, к которому она вышла, казался проклятым...

--- Лика проснулась от того, что волосы на затылке зашевелились. Не от сквозняка — от дыхания. Оно было медленным, нарочито громким, словно кто-то намеренно растягивал каждый выдох, чтобы она почувствовала холод на своей коже. Запах — сладковатый, как прокисший мёд, смешанный с железом. Она зажмурилась, вцепившись в одеяло. «Не открывай глаза. Это сон. Это всего лишь сон», — твердила себе, но пальцы уже немели от ужаса. Стена напротив кровати была испещрена трещинами. В лунном свете, пробивавшемся сквозь замерзшее окно, штукатурка складывалась в лики: глазницы, открытый рот, скрюченные пальцы...

Черноборье, 15 декабря 2023 года Лика прижала ладонь к заиндевевшему стеклу, оставляя мутный отпечаток. За окном кружилась метель, словно невидимый великан взбивал подушку из снега. Улица была пуста, но ей чудилось — там, в белой пелене, кто-то стоит. Высокий, сгорбленный, будто старый пень, поросший инеем. Она моргнула, и силуэт растворился, оставив лишь колыхание веток. — Лика! — мать стукнула ложкой по кастрюле. — Опять в окно уставилась? Дрова небось не принесла? Девушка вздрогнула, оторвавшись от видения...

Сибирь, 1671 год Ветер нёсся над лесом, словно стая голодных волков, вырывая клочья тумана из-под крон вековых елей. Семеро мужей в волчьих шкурах, лица которых скрывали маски из берёсты, волокли нарты к замёрзшему озеру Чёрное. На них лежала девушка в белом саване — Арина, дочь кузнеца. Её руки, перетянутые верёвками из крапивы, сжимали пучок бессмертника — цветов, которые не гниют. — Не гляди на неё, Гордей, — прошипел младший из мужей, Светозар, поправляя маску с вырезанными клыками. — А то дух зимы ревность возьмёт...