Голодный лес

--- Дождь здесь падал вверх. Капли, тяжёлые как ртуть, стекали по стволам в чёрное небо, где вместо звёзд светились споры. Лес дышал. Каждое дерево было городом: в дуплах-окнах мерцали огни, на ветвях-улицах роились существа с кожей из коры и глазами из янтаря. Они называли это место Ростом. А её звали Матерью. Аня сидела на троне из переплетённых корней, впитывая воспоминания. Они текли сквозь мицелий, как кровь: крики Лидии Марковны, рёв Ермакова, лица родителей, ставшие частью узора на её коже...

--- Поезд «Новосибирск-Москва» застрял в чистом поле, в пятидесяти километрах от Томска. Машинист вышел проверить двигатель и не вернулся. Проводница Люда, заглянув в кабину, нашла лишь лужицу смолы и обугленный жетон с номером. На стекле кто-то нарисовал кровью знак — три переплетённых корня. Аня спала на верхней полке, свернувшись калачиком. Её волосы, белые как пепел, светились в темноте. Пассажиры шептались: «Беглая из психушки», «Ведьма». Но боялись подойти. Слишком много смертей вокруг этого поезда...

--- Автозак с решётками на окнах пробивался через метель. В кузове, на холодном металлическом сиденье, сидела девочка. Её звали Анна Петрова, хотя теперь это имя значилось только в акте о закрытии дела: «Поселок Морозово. 37 человек пропали без вести. Единственная выжившая — невменяема». Конвоир, молодой солдат с прыщами на висках, пялился на неё, как на экзотическое животное. Она не плакала. Не дрожала. Лишь улыбалась, уткнувшись носом в стекло, за которым клубилась тьма. Иногда шептала что-то на языке, напоминающем треск веток...

--- Аня бежала, не чувствуя ног. Снег хрустел под валенками, как кости. За спиной, в чаще, слышался шелест — будто лес дышал ей в затылок. Она знала: если обернётся, увидит их. Тех, кого Петровы отправили в печь. Тех, чьй голод теперь жил в Сергее. Посёлок встретил её темнотой. Окна изб светились тускло, словно испуганные глаза. Аня подбежала к первому дому — Фёдора-кузнеца, — и стала колотить в ставни кулаками. — Откройте! Ради Бога! Ставни приоткрылись. Фёдор высунул лицо, обвитое шрамом от медвежьих когтей...

--- Мороз сковал землю стальными тисками. Ветер, пробирающий до костей, нёс с собой не просто холод — он нёс молчание. Глухое, плотное, как саван. В таком молчании даже собственное дыхание кажется криком. Но в доме Петровых не молчали. Из подвала доносился стук. Методичный, как биение сердца. Тук-тук-тук. Будто кто-то долбил лёд изнутри. Матрёна стояла у печи, вымешивая тесто. Руки её, покрытые цыпками, двигались быстро, почти яростно. Она знала, что стук означает: Сергей снова пытается выбраться...

--- Ветер выл, как раненый зверь, глотая последние лучи солнца. Снег уже засыпал узкие улочки Морозова, превращая избы в белые курганы. На краю поселка, где лес подступал так близко, что ветви стучали в окна, стоял дом Петровых. Двухэтажный, с покосившимися ставнями и трубой, из которой валил густой дым. Дым пах не берёзой, а чем-то горьким, словно жгли старые кости. Внутри пахло мясом. Густым, наваристым ароматом, от которого слюнки текли. Но это был не запах говядины или свинины. Матрёна Петрова, хозяйка дома, помешивала чугунок в печи, напевая под нос колыбельную...