Двойное дно - Рассказы

Вера никогда не любила семейные альбомы. Тяжелые, с картонными страницами, переложенными полупрозрачной бумагой, они пахли пылью и чем-то сладковатым — то ли клеем, то ли временем. Но в тот вечер она сидела на полу в гостиной, скрестив ноги, и перебирала фотографии одну за другой. Ей нужно было найти снимок для паспорта — обычное дело, но руки сами вытаскивали из конвертов чужие лица, застревая на тех, где они были вместе. Вот Артем, девять лет. Стоит на фоне школьной линейки, гладиолусы в руке, пиджак велик, рукава подвернуты...

Бабушка сказала: «Не лезь». Значит, лезть надо обязательно. Иван это правило усвоил еще в прошлое лето, когда бабушка запретила ему трогать старый радиоприемник на веранде. Он тогда залез, разобрал, ничего не понял, собрал обратно, осталась лишняя деталь. Приемник, как ни странно, заработал. Бабушка только головой покачала и больше запрещать ничего не стала. Но банку на подоконнике она запретила трогать отдельно и очень строго. Два раза повторила. И пальцем погрозила. Шестилетний Иван запомнил. Деревня встретила его привычной жарой, пыльной дорогой и запахом нагретого дерева...

Андрей никогда не считал себя фриком. Он работал системным администратором в небольшой фирме по установке пластиковых окон, исправно платил ипотеку за двушку на окраине и даже собирался завести кота, просто пока не решался. Обычный мужчина тридцати четырех лет, чуть полноватый, в очках с толстыми линзами, вежливый и незаметный. Именно такие люди растворяются в толпе, не вызывая ни подозрений, ни интереса. Интерес вызывала только его квартира. Точнее, содержимое кладовки. Там, на стеллаже, выстроились в идеальном порядке тридцать семь стеклянных банок...

Она не ела персики двадцать лет. С тех самых пор, как её пятнадцатилетнюю, перепуганную, обессиленную после многочасовых схваток, мать держала за плечи и повторяла сквозь зубы: «Молчи. Ни звука. Ты меня слышишь? Никому ни слова». Катя помнила только боль, резкий запах спирта, мамины руки — грубые, уверенные, ни капли нежности. И тишину. Самую страшную — когда всё закончилось, а ребёнок не закричал. — Мертвая, — сказала мать, заворачивая маленькое тельце в старую простыню. — Так бывает. Наверное, к лучшему...

Степан, уймись! — бабка Лида даже не говорила, она шипела, как рассерженная гусыня, и от этого шипения у Ирины вмиг вспотели ладони. — Ты гляди, что творят, ироды! Мою смородину ободрали! Ирина замерла с пластиковой банкой в руке. Чёрные, перезревшие от июньского солнца ягоды скатывались по стенкам, пачкая пальцы терпким соком. Она стояла по пояс в скошенной траве, вдыхала горьковатый запах сока одуванчиков, смешанный с бензиновым выхлопом триммера, и никак не могла взять в толк, чего от неё хочет эта взлохмаченная женщина в растянутом ситцевом халате...

1954 год. — Здравствуй, папа, — сказала она, и двор, залитый редким сентябрьским солнцем, будто остановился. Степан замер с гаечным ключом в руке, не донеся его до ступицы старенького «Москвича». Слова застряли в горле, стали поперёк дыхания. На пороге его дома, у покосившейся калитки, стояла девочка. Худенькая, как стебелёк полыни, в застиранном ситцевом платье не по росту и стоптанных сандалиях. Две тощие косички с вплетёнными выцветшими ленточками. И глаза — серые, огромные, смотревшие на него без детской робости, с какой-то щемящей, взрослой серьёзностью...

Женька, да слезай ты оттуда, ёлки-моталки! Мать придёт — она тебе такого «орла» устроит, что сидеть неделю не сможешь! Визгливый девчачий крик разрезал гулкую пустоту заброшенной стройки, ударился о серую кирпичную стену недостроенного гаража и рассыпался по двору испуганным эхом. Женя, ухватившийся было за ржавый швеллер, торчавший из кладки, замер и досадливо поморщился. Светка из третьего подъезда вечно каркает, как ворона, в самый неподходящий момент. Снизу, с утоптанной, пахнущей пылью и полынью...

Личное клеймо Михаил придумал, когда сворачивал первые холодные завитки на старом станке, купленном по случаю на развале за копейки. Клеймо было простым, как удар молотка: заглавная буква «М», стилизованная под наковальню, и тонкая линия — силуэт пламени — вдоль правого сгиба. Он выжигал его на каждой калитке, на каждом козырьке, на подсвечниках и перилах, которые выходили из его рук. Не потому, что страдал манией величия, а потому, что каждое изделие тащил на собственном горбу, выплавляя форму из бессонных ночей и стального лома...

Апрель 1941-го. Лена Лебедева спрыгнула с подножки полуторки, даже не взглянув на водителя. Пыль, поднятая колесами, осела на ее выгоревшем платье, на сбитых сандалиях. Она стояла на окраине родного городка, глядя на покосившиеся заборы и притихшие дома. Казалось, весь мир пропитан влажной, густой надеждой, запахом влажной земли и распускающихся почек тополей. В свои пятнадцать она была угловатой, колючей, с вечно сбитыми коленками и косичкой, похожей на растрепанную кисточку. Девять классов позади, впереди — целая жизнь, в которую она отчаянно не хотела взрослеть...

Елена Сергеевна, сухонькая, с по-птичьи острыми плечами под вязаной шалью, перебирала стопку детских рисунков. На шершавом альбомном листе кривыми, старательными каракулями была выведена коза. Не просто коза — на ее лбу, старательно закрашенном черным фломастером, алело жирное, непропорционально большое сердце. В углу листа печатными буквами: «АПРЕЛКА. НАША». Внук Глеб, которому тогда было шесть, а теперь уже стукнуло одиннадцать, нарисовал этот портрет года три назад, сразу после того, как коза появилась в их жизни...

Ремонт в этой квартире не делали лет двадцать, если не больше. Обои в мелкий бежевый цветочек, давно выцветший до состояния музейной пыли, пузырились возле оконного проема. Антон всегда ненавидел этот угол. Сквозняк, панельная стена, которую не брал ни один дюбель, и вечное ощущение сырости, хотя батарея шпарила так, что хоть яйца на ней жарь. Они жили здесь третий год. Сначала думали — на пару месяцев, перекантоваться, пока соберут первый взнос на нормальную двушку в новостройке. Но ипотека, которую...

Светлана поправила лямку рюкзака и посмотрела на дорогу, уходящую в тайгу. Автобус до Иркутска должен был прийти через сорок минут, а она уже стояла на остановке — продуваемой всеми ветрами бетонной коробке с ржавой табличкой «Лесноозёрск». Сумка с документами лежала у ног. В ней — аттестат, паспорт, два заявления в университеты и конверт с деньгами, которые мать собирала два года. Семьдесят четыре тысячи рублей. Светлана знала точную сумму до копейки, потому что лично пересчитывала их десять раз, прежде чем заклеить конверт...