Двойное дно - Рассказы

Вера никогда не любила семейные альбомы. Тяжелые, с картонными страницами, переложенными полупрозрачной бумагой, они пахли пылью и чем-то сладковатым — то ли клеем, то ли временем. Но в тот вечер она сидела на полу в гостиной, скрестив ноги, и перебирала фотографии одну за другой. Ей нужно было найти снимок для паспорта — обычное дело, но руки сами вытаскивали из конвертов чужие лица, застревая на тех, где они были вместе. Вот Артем, девять лет. Стоит на фоне школьной линейки, гладиолусы в руке, пиджак велик, рукава подвернуты...

Бабушка сказала: «Не лезь». Значит, лезть надо обязательно. Иван это правило усвоил еще в прошлое лето, когда бабушка запретила ему трогать старый радиоприемник на веранде. Он тогда залез, разобрал, ничего не понял, собрал обратно, осталась лишняя деталь. Приемник, как ни странно, заработал. Бабушка только головой покачала и больше запрещать ничего не стала. Но банку на подоконнике она запретила трогать отдельно и очень строго. Два раза повторила. И пальцем погрозила. Шестилетний Иван запомнил. Деревня встретила его привычной жарой, пыльной дорогой и запахом нагретого дерева...

Андрей никогда не считал себя фриком. Он работал системным администратором в небольшой фирме по установке пластиковых окон, исправно платил ипотеку за двушку на окраине и даже собирался завести кота, просто пока не решался. Обычный мужчина тридцати четырех лет, чуть полноватый, в очках с толстыми линзами, вежливый и незаметный. Именно такие люди растворяются в толпе, не вызывая ни подозрений, ни интереса. Интерес вызывала только его квартира. Точнее, содержимое кладовки. Там, на стеллаже, выстроились в идеальном порядке тридцать семь стеклянных банок...

Она не ела персики двадцать лет. С тех самых пор, как её пятнадцатилетнюю, перепуганную, обессиленную после многочасовых схваток, мать держала за плечи и повторяла сквозь зубы: «Молчи. Ни звука. Ты меня слышишь? Никому ни слова». Катя помнила только боль, резкий запах спирта, мамины руки — грубые, уверенные, ни капли нежности. И тишину. Самую страшную — когда всё закончилось, а ребёнок не закричал. — Мертвая, — сказала мать, заворачивая маленькое тельце в старую простыню. — Так бывает. Наверное, к лучшему...

Степан, уймись! — бабка Лида даже не говорила, она шипела, как рассерженная гусыня, и от этого шипения у Ирины вмиг вспотели ладони. — Ты гляди, что творят, ироды! Мою смородину ободрали! Ирина замерла с пластиковой банкой в руке. Чёрные, перезревшие от июньского солнца ягоды скатывались по стенкам, пачкая пальцы терпким соком. Она стояла по пояс в скошенной траве, вдыхала горьковатый запах сока одуванчиков, смешанный с бензиновым выхлопом триммера, и никак не могла взять в толк, чего от неё хочет эта взлохмаченная женщина в растянутом ситцевом халате...